Глава 21. Сен-Сир (1/2)
Первый звук, который Наполеоне обычно слышал после пробуждения, был стук деревянной ноги Гато на лестнице, следом к нему добавлялось скрежетание медных совков: слуги начинали чистить камины. И только прислушавшись, можно было различить скрип колес экипажей с улицы и звуки голосов. Утро в доме Пермонов началось с того, что за стеной захныкал младенец. Натянув одеяло на нос, Наполеоне довольно улыбнулся. Застревая в полусомкнутых ресницах, утренний свет заливал все вокруг нежным золотистым сиянием. Дома в Аяччо тоже всегда кто-то ревел, смеялся или бегал по галерее с громким топотом, на кухне ворчала мамуля Катерина, а горлицы басовито курлыкали на крыше.
Следующая мысль Наполеоне была об Антуане. Его улыбки, ироничные взгляды и особенно волнующие прикосновения, как разноцветные камушки на берегу — можно было увлеченно перебирать до вечера. Вот только… разве это правильно? Иное дело — Панория, состоящая из ослепительных улыбок, шелеста атласных юбок и дурманящего запаха. Она относится к нему, как к ребенку, но отсутствие надежды на взаимность и делает любовь к ней такой трагичной и особенной. Эта история могла бы стать повестью. Или даже романом. Она была равнодушна, считала его смешным мальчишкой, а он… Всю жизнь ждал, надеялся, совершил тысячу подвигов, бросил весь мир к ее ногам и… Страдал! Наполеоне свел брови и прислушался к себе, пытаясь ощутить хоть маленький намек на страдание, но сердце в груди билось ровно и радостно. Вчера они с Панорией допоздна сидели у камина и говорили обо всем на свете, больше всего о маме и о жизни в Аяччо. Наполеоне с удивлением обнаружил, что многие итальянские слова, как и имена общих знакомых, стерлись из памяти.
Приоткрыв глаза, он принялся разглядывать пастухов и пастушек, гуляющих по берегу живописной речки на желтых шелковых обоях. Когда часы на комоде пробили семь, Наполеоне решил, что валяться в постели дальше неприлично, иначе дама его сердца решит, что он бездельник. Наскоро умывшись, он торопливо оделся и выглянул в коридор. Из приоткрытой двери соседней комнаты раздавался детский плач и причитания няньки:
— Тише-тише, не плачь! Ну что за ребенок!
Наполеоне с любопытством заглянул в детскую, больше похожую на комнату знатной дамы. В их с Жозефом комнате для игр стены были просто покрыты побелкой. Жозеф с удовольствием измалевал их причудливыми каракулями, которые тогда искренне считал сценами из античной жизни.
— Лоретта! Ну хватит плакать! — взмолилась нянька, совсем молоденькая девушка, чуть постарше самого Наполеоне, — Я пожалуюсь на тебя мадам Пермон!
Любуясь румяными щечками Лоры, Наполеоне ощутил прилив умиления и радости, Он вынужден был признать, что Панория права: красивый младенец — это толстый младенец.
— Ах, это вы, месье! — обернулась няня, — Прошу прощения, она все время плачет. Я никак не могу ее успокоить.
Лора сразу примолкла и протянула к Наполеоне пухлые розовые ручки.
— Здравствуй, Лора! Смотрите, мадемуазель, она уже не плачет.
Радостно агукнув, Лора засмеялась.
— Надо же… Похоже, я ей нравлюсь.
— Ваша, правда, месье, — согласилась няня, — Как вы вошли, она сразу успокоилась.
Немного помявшись, Наполеоне все-таки решился спросить:
— А… можно мне ее подержать? Я отлично умею держать маленьких. У меня три младших сестры и три младших брата.
Осторожно подхватив Лору, Наполеоне покачал ее на руках. Когда мама доверяла ему держать Луиджи, он казался гораздо тяжелее.
— Какая ты красивая, Лоретта! Какие у тебя славные глазки, какая милая улыбка! Ты похожа на маму, да? Вырастешь такой же доброй и умной!
Поняв, что ее хвалят, Лора произнесла что-то вроде «Гу-гу-гу!”и ухватила Наполеоне за отворот мундира.
— Когда ты вырастешь, мы с тобой пойдем в «Ла Режанс»! Ох, там так красиво! И пирожные очень вкусные! Мы закажем целую гору, обещаю!
Под аханье няньки Наполеоне с Лорой на руках спустился в столовую.
— А вот и мы! — воскликнул он, — Доброе утро! Смотрите, малышка больше не плачет!
Садившиеся завтракать, Пермоны привстали от удивления. Сесиль тоненько и удивленно ойкнула.
— Какая прелесть! Вы очаровательно смотритесь вместе, — всплеснула руками Панория, — Похоже, ты в самом деле нравишься Лоретте. Она не любит чужих, а тут: поглядите-ка на нее — кажется, она счастлива. Ну дай-ка ее мне. Я так соскучилась по моей доченьке!
Несмотря на то, что дом Пермонов носил на себе явственный отпечаток столичного шика, завтрак подали по-корсикански простой: вареную говядину, яйца, кашу, апельсиновое варенье и кофе. Да и завтракать сели слишком рано, гораздо раньше, чем писали в путеводителе Пишегрю. То ли путеводитель привирал, то ли Пермоны еще не были настоящими парижанами. Панория, усадив Лору на колени, принялась заботливо и довольно умело кормить ее с ложки. Лора таращила на Наполеоне черные, как маслины, глаза и послушно открывала рот. Из глубины сердца поднималось теплое щемящее чувство счастья и восторга. Почему-то вообразилось само собой, что Панория ласкает сейчас их общего ребенка. От странности этой мысли Наполеоне бросило в жар, и он поспешно отвел взгляд.
— Тебя, должно быть, удивляет, что я кормлю ее сама? — спросила Панория, поудобнее устраивая Лору на коленях.
— Н-нет… — соврал Наполеоне. У них в доме малышей обычно кормила мамуля Камилла. Хотя мама, даже если бы и захотела, со всеми сразу просто не справилась бы.
— Так сеньора Панория наверстывает упущенное время, — мрачно заметил месье Пермон.
— Все из-за той истории с колдуном. Я ведь едва не умерла после родов. — Панория ловко отправила в приоткрытый ротик Лоры очередную ложку каши.
— К счастью, все закончилось хорошо. Я рожала Лору очень легко. Как сейчас помню, было два часа ночи. Я отлично себя чувствовала, поужинала и легла спать.
— И у моей мамы тоже так было. Она пошла в церковь, и вдруг почувствовала первые схватки. Побежала домой, и даже не успела подняться в спальню, как я родился. Отец говорил, что именно поэтому, я был непоседой в детстве.
— Да-да, мама звала тебя «Rabullione”— разбойник. Ты был настоящий сорванец! Но мне не так повезло, как твоей матушке. На следующее утро я проснулась от ужасной боли в правом боку. Ничто не могло ее унять. Я мучилась так целых три месяца, не могла ни сидеть, ни лежать, ни есть, ни спать… Я бы непременно сошла с ума от боли. К счастью, меня спас колдун из Монпелье.
Панория улыбалась, но Наполеоне заметил, что она заметно побледнела. Месье Пермон нервно крутил в полных холеных руках салфетку.
— Мама, возможно Наполеоне все эти подробности не очень интересны? — раздраженно заметил Альбер, сидевший напротив.
— Очень интересно! Вы что! — выдохнул Наполеоне, — Это был настоящий колдун?
Пермон неопределенно повел плечом.
— Не знаю, право. Мне кажется, это был обычный бедняк из Сен-Жиля. Они там вообще все через одного сумасшедшие.
— О-о! Неужели? И ты решил доверить сумасшедшему мою жизнь! — усмехнулась Панория.
— Да был ли у меня выбор? Я понимал, что могу потерять тебя, моя дорогая… Он был нашей последней надеждой.
— Слушай дальше, Набулио. — продолжила Панория. — Этот знахарь собрал в полнолуние особые травы, замесил с ними тесто и испек несколько хлебов.
— Неужели вам пришлось все их съесть?
Наполеоне с радостью заметил, что месье Пермон рассмеялся.
— Нет, — подхватил он рассказ Панории, — Горячие хлеба нужно было разорвать пополам и прикладывать к больному боку. К моему величайшему облегчению, через неделю такого лечения, моя дорогая Панория пошла на поправку.
Пермон ласково погладил локоть жены. Этот невинный жест вызвал в Наполеоне прилив какого-то недоброго чувства.
— Самое странное, — произнесла Панория задумчиво, — Когда мне стало легче, я забыла мою малышку. У меня как-будто не было третьего ребенка. Я вообще не помнила ничего с ней связанного. Шарль, чтобы не тревожить меня, не напоминал мне о ней. С малышкой всегда была кормилица, но я до сих пор чувствую свою вину…
— Но потом-то вы все вспомнили?
— Конечно. — вздохнула она. — Я сидела у окна и увидела, как по улице идет женщина с ребенком на руках. В этот момент я все вспомнила. Мне показалось, она несет мою девочку, я хотела распахнуть окно и крикнуть: «Верни мое дитя!»
— К счастью, рядом был я! — перебил ее месье Пермон, взмахнув руками. — Я сразу приказал кормилице принести ребенка. А Лора словно что-то почувствовала и заплакала, да так громко!
— Я тоже расплакалась… Да и у Пермона глаза были мокрые… Он был очень растроган.
— Вот уж нет, — притворно возмутился месье Пермон, — Я пустил слезу только чтобы поддержать вас обеих.
Наполеоне с трудом перевел дыхание. Если бы не этот колдун из Сен-Жиля, он мог бы никогда не встретить Панорию. Она была бы сейчас в могиле, безгласна и холодна, как его отец. Глаза защипало от подступающих слез.
— Это… очень хорошая история, сеньора Панория. Прямо, как в романе.
— Эх, милый Наполеоне, — покачал головой месье Пермон, — Жизнь часто имеет сюжет куда более увлекательный, чем любой роман.
А Панория пристально посмотрела на Наполеоне и задумчиво произнесла:
— А у тебя нежное сердце. Редкое качество у мужчин…
Под ее слишком внимательным взглядом он совсем смешался. Кажется, Панория сделала ему комплимент.
— Что за глупости! Какое еще нежное сердце?! Нежные сердца бывают только у барышень. Он герой и настоящий солдат. Не слушай ее, Наполеоне. — Пермон потрепал его по плечу. — У нас для тебя сюрприз: отправимся сегодня в Сен-Сир навестить Элизу.
— Спасибо, месье Пермон, но… Сен-Сир же далеко?