Всё сбывается (2/2)

— Не раскисай, — говорит она и тоже уходит, оставляя его в некотором замешательстве от прикосновения.

В Хогвартс он добирается только вечером, предварительно оповестив Дамблдора Патронусом. Сначала он трансгрессирует в Хогсмид. Деревня, заснеженная и тихая, красивая, как с открытки. Как всегда.

Учитывая, как паршиво ему было в последний визит в Хогсмид, очарование немного меркнет, но всё-таки здесь было пережито так много приятного, что Сириус сам не замечает, как чуть-чуть расслабляется.

В конце концов, если бы Римусу было совсем плохо, это было бы известно. Наверное. Так что нечего себя изводить. К тому же, он вот-вот узнает всё доподлинно.

Под дезиллюминацией он проникает в Сладкое королевство. Оно уже закрыто, но на случай, если кто-то из сотрудников еще внутри, он использует ещё и чары, заглушающие шаги. Здесь тоже всё так знакомо, всевозможные угощения в витринах и густой аромат шоколада — одним им можно наесться до отвала. В магазинчике пусто и темно, и Сириус осторожно проскальзывает на склад, откуда прямая дорога к одноглазой горбунье.

Он идёт по ходу наощупь, вдыхая знакомый до щемящего чувства сырой земляной запах, но отказывает себе в удовольствии терзать язвы ностальгии и вспоминать, когда был здесь в последний раз.

В Хогвартсе тихо: видимо, скоро отбой.

Замок принимает его, как родной дом. Приглашающе распахиваются тайные переходы, словно говоря: «Мы всё ещё здесь, для тебя. Мы всё ещё ведём туда, куда тебе нужно».

Он добирается до больничного крыла без происшествий и немного пугает мадам Помфри, скидывая дезиллюминацию у неё в кабинете, после того, как набросил на комнату заглушающие чары и отвод глаз.

— Я ждала вас, — говорит ему Поппи серьёзно, откладывая свои записи. — Он в конце палаты, отдыхает. Прошу вас, только не будите его. …Дамблдор убрал под полог чар две кровати, полагая, что вы останетесь ночевать, — она смотрит на него осуждающе, намекая, что здесь не мотель.

Сириус не отрицает: останется, и не только сегодня.

— Как он, Поппи?

Мадам смотрит на него внимательно и остро.

— Как человек, попавший в лапы зверю. Я не имею права оглашать вам все травмы по списку без его согласия: вы даже не член семьи. Но, мистер Блэк, уверяю вас, с ним всё будет хорошо. Нам повезло, что вервольф, который на него напал, выбрал не ночь полнолуния.

Сириус не удерживается от импульсивного жеста и с усилием сжимает кулаки.

— Ну-ну, милый, — заметив это, тут же утешает Поппи, и он вспоминает этот тон нутром. — Вы ужинали? Я оставила вам на тумбочке тарелку-самобранку. …Не думаю, что должна это говорить, но, зная вас, всё-таки скажу, — она смотрит на него, прищурив глаза в многозначительной улыбке: — пожалуй, лучше ограничить перемещения по школе.

— О, Поппи. Я вас не подведу, — он улыбается ей самой очаровательной из своих улыбок, и они оба знают, что на самом деле всё будет зависеть от обстоятельств.

Римус спит, коротко вдыхая и длинно выдыхая.

Сириус скидывает рабочую мантию и ботинки и усаживается на кровать, которую ему зарезервировали. Голода нет, хотя последнее, что он ел, были пончики утром.

Он смотрит на Римуса долго-долго, просто слушает его дыхание и почти ни о чём не думает.

Римус сам на себя не похож. У него крупные тёмные кудри и мягкие черты лица, чувственный рот, — он чем-то напоминает Регулуса по первому впечатлению. Разумеется, кожа без шрамов, но лёгкие веснушки на носу всё-таки остались. Сириус смотрит и думает — ему вообще всё равно, как Римус выглядит. Волк или почти-Регулус, он всегда — Римус, в нём всегда остаётся что-то сутевое, на что Сириус отзывается всем естеством.

Сколько раз за сегодняшний день он ответил на вопросы в духе «Вы очень близки?»… Видимо, видок у него был достаточно впечатлённый, когда он обнаружил Римуса в коридоре всего в крови, и птички пытались найти этому оправдание. Он говорил что-то вроде: «Мы дружим с детства, мы как братья», и это было абсолютной правдой, но только частью всей правды. Римус собрал в себе флеш рояль, не ограничиваясь одной ролью. Всё в нём одном, сотня граней. Но, похоже, Сириус был убедителен со своей долей правды, раз Пенелопе пришло в голову его обнимать. Сомнительно, что она позволила бы себе что-то такое, если бы у него на лбу плакатным шрифтом было прописано: «Римус Люпин навсегда».

С этой мыслью он проваливается в дрёму, прислонившись к спинке кровати, и просыпается только в час ночи — Поппи поправляет Римусу одеяло. Остро пахнет мазью.

— Милый, ложитесь-ка, — ласково говорит она Сириусу, заметив, что тот проснулся. — Выдать вам пижаму?

Свежая больничная пижама пахнет так знакомо. Она чуть коротковата, но Сириус чувствует удовлетворение, переодевшись. Ткань приятно прилегает к коже, и забраться под одеяло тоже оказывается неожиданно здорово.

Римус будит его пару часов спустя. Сириус просыпается от того, что чувствует на щеке горячую ладонь.

— Что с тобой? — спрашивает Римус хрипло.

— Я сплю, — поясняет Сириус, стараясь сориентироваться со сна. Он имеет в виду, что не болен, просто спит, но Римус, видимо, не понимает его.

— Так проснись и скажи мне — что с тобой? Он напал и на тебя? — тревожится он, рука у него раскалённая — чувствуется даже через пижамную куртку.

Сириус садится и трогает его лоб, тот тянет на все тридцать девять.

— Нет, я в порядке. Ложись давай. У тебя температура. Позвать Поппи?

Впрочем, тут есть сигнальные чары, и если бы выздоровление шло не по плану, она уже была бы здесь.

— Говори мне правду, — приказывает Римус между тем, обнимая его голову ладонями, пытаясь не позволить ему увильнуть.

— Я говорю тебе правду. Я в полном порядке, честно. Я просто пришёл… — он вдруг не знает, как подобрать слова под пристальным взглядом, — пришёл к тебе. И Поппи разрешила мне остаться.

На лице у Римуса отражается такое заметное облегчение, что Сириусу даже делается неловко.

Его лицо всё ещё сжато горячими ладонями, и это не способствует снижению градуса неудобства; а когда Римус подаётся вперёд и упирается в его лоб пылающим лбом, Сириусу кажется единственно верным решением продолжить движение и коснуться его температурно жарких губ своими.

Однако прикосновение выходит смазанным — Римус соскальзывает вправо, тряпично расслабляясь. Бормоча себе под нос невнятные ругательства, Сириус пристраивает на своей кровати его неподатливое тяжёлое тело и торопится к Поппи.

Они сталкиваются на полпути — встревоженная ведьма в стёганом бордовом халате уже спешит на помощь.

— Что вам не спится, молодые люди? — сердито бросает она, бегло оглядев Римуса на чужой кровати. Под взмахами её палочки тело Римуса занимает ровное положение с мягкой марионеточной плавностью, словно им управляет опытный кукловод. Одеяло выскальзывает из-под него легко, текуче, и опускается поверх.

— Я же просила его не будить, — негодует мадам Помфри, не переставая колдовать над Римусом.

Серебристые вспышки срываются с кончика её палочки и погружаются в почти недвижимую грудь. Сириус стискивает зубы, не собираясь оправдываться. Губы слегка колет эфемерным напечатлением неслучившегося поцелуя.

— Займите свободное место, — бросает Поппи через плечо, закончив с реанимацией. — Постарайтесь сохранять покой до утра. И имейте в виду — я не потерплю больше нарушения правил. Будете тревожить пациента — отправитесь домой.

Она уходит, и Сириус вытягивается под одеялом Римуса, на тёплой ещё подушке, пахнущей им — терпко, чуть горьковато и так вкусно.

Не заснуть.

Всё тело гудит. Словно дрожат все сосуды разом, стараясь вместить, пропустить сквозь себя смятение, которое неустанно гонит по кругу старательное сердце.