Часть 3 (2/2)

— Песок, тьма и рождение нового бога. Одиночество, потеря, раскаяние.

Кавех подобен своим холстам, к которым возвращается в свободное время — с той же жадностью впитывает цвета чужих эмоций, эхо слухов, что разом въедается в него, словно невыводимые пятна. Аль-Хайтам наблюдал это и раньше — когда изможденный истерическим смехом, путаясь дрожащими пальцами в волосах, Кавех сползал по стене в коридоре. Он не справлялся с чужими ожиданиями и давлением, но больше всего с грузом эмоций — собственных и навязанных. Аль-Хайтам щадил его тогда. Не приходил, наоборот, даже дышал реже и тише, чтобы свести свое присутствие к минимуму. А теперь Сумеру все равно что потревоженный улей: шепот домыслов жалит уши незадачливых прохожих, люди глядят на академию с любопытством и страхом. Что Кавех успел наслушаться в своих тавернах? Что обезумевшего аль-Хайтама вынесли чуть ли не на руках? Что он лично задумал переворот, чтобы захватить власть? Что…

— Ты знаешь ответ, — Нахида улыбается.

— … Он боится, что я умру? Ну да, тогда ведь придется съехать, — фырканье.

Прежде аль-Хайтам не придавал значения связям с людьми; он не знал, каково это — быть для кого-то важным настолько, чтобы его смерть вызывала искреннее огорчение; и он не знал, каково это — самому огорчаться из-за чьих-то тревог. Аль-Хайтам привык к Кавеху как люди, живущие у океана, мирятся с цунами — с тем, что в любой миг жадные воды сотрут все с лица земли.

Кавех был стихией, запертой в тесной человеческой шкуре — древнее безумство хаоса и переплетение фантазий на ветвях древа снов. Он был самым понятным и предсказуемым человеком в мире — по крайней мере, каждый его шаг аль-Хайтам знал как свой собственный. Но он никогда не пытался смотреть на это иначе. Как на… Связь. Гораздо более глубокую и тесную, может быть, неподходящую по смыслу слову соседи. Или друзья.

Аль-Хайтам испытывает злую радость, когда Кавех морщит нос, столкнувшись с необходимостью помыть тарелки; когда он в приступе ярости не находит слов для достойного ответа; когда спросонья цепляется за ковер и падает лицом на диван; когда не может расчесать свои волосы; когда проигрывает спор; когда… Сотни мелочей на грани мелкой мстительности и ребячества. Но. Аль-Хайтам никогда не радуется настоящим страданиям Кавеха.

— Теперь ты понял? — Нахида подпирает щеку рукой и вздыхает. — Ох, нет, понял не до конца. Ну, ничего, попробуй начать сначала. Ты близок к верному ответу.

— Прекратите лезть ко мне в голову и читать мои мысли.

— Но они написаны на твоем лице, — невинно улыбается Нахида. — Я освобождаю тебя от этой работы и хочу дать поручение посерьезнее.

Аль-Хайтам ожидает: спаси мир, возроди Алого Короля, проведи предстоящие переговоры с дипломатической миссией Фаути (задача на грани невозможной), но Нахида, хлопнув в ладоши (ее глаза — игра озорных смешинок и света), объявляет:

— Пожалуйста, позаботься о моем славном ребенке. О Кавехе.

… Лучше бы она отправила его на переговоры с Фатуи.

Аль-Хайтам откладывает новый указ и фыркает.

(Он учится прислушиваться к просьбам Нахиды — и к собственному сердцу).