Часть 3 (1/2)

В кабинете светло; пахнет зеленью и сумерскими розами. Аль-Хайтам ставит точку в указе — и только потом поднимает глаза, наблюдая, как архонтка — Нахида, сказала она, просто Нахида — болтает ногами в воздухе и делает заметки за соседним столом. Он привыкает к этой жизни — к ее ненавязчивому присутствию за спиной. В этом как будто нет ничего нового — будто очень много лет назад так уже случалось (девочка, показывающая ему переплетение рун в древних пещерах, обещающая ему, что однажды он будет не одинок — и его полюбят просто за то, что он есть; вопреки всему). Аль-Хайтам решается, потому что привыкает выбирать только лучшие варианты:

— Моему соседу снятся кошмары.

Это — непрямая коммуникация, самая раздражающая часть человеческого взаимодействия. Чтобы понять ее, аль-Хайтам в юности пишет ровно четыре статьи об этом. Он анализирует жесты, интонации, взгляды. И его раздражает, что общение с людьми так сложно устроено: недостаточно слов и их прямых смыслов — их никогда недостаточно. Движение рук, наклон головы, тембр голоса, подтекст, хитрой змеей обвивающий шею. Аль-Хайтам учится этому, достигает высот, контролируя даже количество собственных вдохов и выдохов, но это не помогает ему действительно осознать, в чем смысл происходящего. В академии никто не говорит прямо — и аль-Хайтам ненавидит все эти обходительные юркие слова, полные лести и запутанных тропинок двусмысленности; никак не передающие суть дела. И сам же использует эти полунамеки, когда обнаруживает, что не в силах просто попросить богиню: помогите Кавеху. Произнести это как признать, что ему действительно не все равно; и после стольких лет, когда ты твердишь всем (и особенно себе), что человек тебе неважен, очень страшно в один день осознать, что это далеко не так.

… Особенно, когда привычный блеск глаз затухает — и каждая ночь по кусочку забирает его, этого человека, оставляя измученный разум наедине с кошмаром. Голова Кавеха и без того в порядке никогда не была (чего стоят его всплески одержимости очередным проектом, или, хуже того, одержимость покупками вроде того отвратительного ковра), а сошедший с ума Кавех наверняка зрелище еще более невыносимое. Это просто вопрос комфорта аль-Хайтама — жизнь складывается из мелочей, рутины и ритуалов. Пока Кавех будет прежним — до зубовного скрежета раздражающим, но знакомым вдоль и поперек, предсказуемым — тогда и жизнь аль-Хайтама останется сложной, но неизменной. Это простая логика, не более того.

— Я не могу их сдержать или прогнать, — с печалью отвечает Нахида. — Это не то, что можно так просто забрать. Людей можно лишить фантазий и мечт, но забрать тьму из глубин сердца не может никто. Наоборот — там, где мечты блекнут и истончаются, мрак разрастается. Я пыталась отогнать кошмары, но это бессмысленно.

— Почему? — аль-Хайтам глядит сквозь буквы. Они не складываются в слова. — Почему именно ему снятся подобные сны? Он даже не застал этой битвы.

Нахида спрыгивает вниз; мягко ступает к чайному сервизу, принадлежавшему еще Азару, и отвечает:

— Сны — это не только мечты и желания, но и тайные страхи, подозрения, обретающие невообразимые формы.

Она делает паузу, чтобы заварить чай.

— Все, что мы не осознаем разумом, точнее, той частью, что является нашим сознанием, остается с нами во снах. Кавеху не нужно знать, чтобы почувствовать.

Нахида учит его. Аль-Хайтам жаден до знаний — вот его единственная страсть, порок, высшая цель, смысл существования. Учит его быть более снисходительным к людям (новое знание, зародившееся после долгого пути с Сайно и Люмин), когда подмечает:

— Кавех одинок. И ему тяжело с этим справиться.

Возразить бы. Но аль-Хайтам многое знает об одиночестве; и он знает, почему Кавех никогда не будет принят — по-настоящему принят — толпой своих почитателей и псевдодрузей. Они чувствуют его неправильность, не могут облечь это в слова, но бессознательно прокручивают верный ответ в своих головах. Кавех всегда отличался от других — в этом злой рок каждого, кто обречен зваться гением; и вместе с тем он был таким же, как и все — потерянным и потерявшимся, ищущим спасение от одиночества.

Кавех только кажется забавным и дружелюбным; аль-Хайтаму есть что возразить: не из-за его скандалов и чужого ехидства, но из-за глубокой отчужденности, что порой неудобно сочится отовсюду — когда Кавех посреди ссоры замолкает и глядит будто сквозь; когда он стоит перед белым листом бумаги и бездумно оставляет грубые росчерки; когда по комнате разбросаны скомканные чертежи, и он застывает, не откликаясь даже на собственное имя. Кавех здесь и не здесь. Это раздражает особенно сильно — аль-Хайтам намеренно дергает его, тянет на себя: хлесткими фразами, острыми подколками, раздраженными замечаниями; все, что угодно, лишь бы лицо Кавеха исказилось от человеческих эмоций, перестав быть пустой пугающей маской. Бездушная красота — и только злость, догорающая в глазах пустынных закатов, оживляет Кавеха, пробуждая от печального сна.

— Что ему снится?

Нахида с нежностью и печалью отвечает: