Часть 2 (2/2)

— С чего такая щедрость? Ты туда плюнул? Сколько раз?

— Столько, сколько немытых тарелок ты сегодня оставил.

Кавех тянется к кружке.

Кисти рук у него тоже тонкие, но жилистые: силы там столько, что Кавех мог бы ворочать камни (но ему больше нравится ворочать только собственное тело — от дивана к кровати). Сила и изящество — две вещи, переплетенные в нем. Косточка есть и тут — аль-Хайтам мажет по ней взглядом.

— Какая гадость, — бормочет Кавех. — Не могу понять, что более мерзко: твоя слюна или теплое молоко.

— Не подавись ни тем, ни другим.

— Ты говоришь это с таким лицом, — тянет Кавех, потирая больную шею. — Что у меня нет сомнений в том, что ты желаешь мне обратного.

— Рад, что смог донести это до тебя. Пей молча.

— Может быть, это не твоя слюна, а весь твой яд… — продолжает Кавех.

— Может быть, — равнодушно соглашается аль-Хайтам, наблюдая как сосед пьет дальше — жадно, морщась от горячей температуры.

Ужасное и нелепое создание, полное противоречий.

— Ты правда туда плюнул? — не выдерживает повисшей тишины Кавех.

— Если да, то что? — бросает аль-Хайтам в ответ.

Кавех прикладывает ладонь к губам и жеманно передергивает плечами.

— Тогда это получается непрямой поцелуй. Ты сделал это против моей воли и соблазнил меня, — притворно тянет он.

— Упаси архонты, — аль-Хайтам берет книгу. Молоко почти допито, время приближается к трем. Кавех возится под боком на диване, подползая все ближе и ближе. — Иди спать, пока ты не выдал что-то еще более тупое.

— До твоих убеждений, что Земля плоская, а мир вертится вокруг тебя, мне еще далеко.

— Тебе в целом до меня далеко — не тот этап эволюции, — аль-Хайтам слегка улыбается, отворачиваясь, чтобы острый взгляд Кавеха не зацепился за эту улыбку.

— Или деградации, — ворчит Кавех.

— Рад, что ты узнал новое слово.

— Я даже смог воспользоваться им, чтобы оскорбить тебя!

— Поздравляю с освоением коммуникативных навыков. Какое слово выучишь следующим?

— Пошел в…

Аль-Хайтам открывает книгу на тридцать пятой странице и обрывает Кавеха:

— Это ты знаешь уже давно.

— С первого дня нашего знакомства, — соглашается Кавех. — Я выучил много, много ужасных слов с тех пор, как был обречен терпеть твое присутствие.

— Рад слышать, что мое присутствие побуждает тебя к пополнению словарного запаса. Это тоже эволюционный шаг.

Кавех пихает его ногой в бок. Наглец.

Аль-Хайтам не решается спросить: что ты видишь? Кавех не решается сказать. Поэтому они замолкают — почти мучительно, пока ноги Кавеха не затекают, и он, плюнув на все, растягивается на диване. Аль-Хайтам отпихивает его голову от своих коленей, но на секунду замирает, когда пальцы путаются в светлых волосах.

— Или ноги, или голова, — шипит Кавех, не желая сдаваться.

— Не хочу иметь дел ни с одной частью твоего тела.

— Хм? Уверен? Некоторые из них могут принести немало удовольствия… — и Кавех начинает смеяться.

— Особенно не хочу иметь дел с твоим паршивом ртом, — подытоживает аль-Хайтам, захлопнув книгу. Он не запомнил ни слова — зато смех Кавеха все еще звенит в ушах. Аль-Хайтам убирает руку, и Кавех, похожий на изголодавшегося по ласке кота, тут же льнет к нему.

— Ты живой, — бормочет он едва слышно.

Аль-Хайтам отвечает:

— Могу представить, как тебя это расстраивает.

— Если бы ты умер, мне пришлось бы платить за аренду.

Наглое бесстыжее создание. Кавех закрывает глаза — и в ореоле мягкого рассеянного света кажется похожим на невинный цветок.

— Что ж, — аль-Хайтам пытается снова вернуться к книге. Это не первый раз, когда Кавех отрубается возле него. И не первый, когда добирается своей дурной головой до коленей секретаря. Просто глупые шутки, но в том, как доверчиво жмется Кавех, есть что-то… отзывающееся приятным горячим теплом в груди. — Видимо, придется жить, пока ты не слезешь с моей шеи.

— Я никогда не слезу с твоей шеи, — сладко обещает Кавех. — И ты будешь жить вечно.

Взгляд аль-Хайтама — смесь ужаса и протеста.

— Я не настолько отвратительный человек, чтобы заслужить такую участь.

Кавех тихо смеется. Веки тяжелеют. Он чувствует жар чужого тела, и тьма — холодная, липкая, колкая — не подступает. Ей на смену приходит мягкая черная пелена, будто тонкая вуаль.

Он в ней один, но он не одинок.