Часть 49 (1/2)

Казутора проводит по запотевшему зеркалу рукой и закусывает губу. Он рассматривает себя в зеркале придирчиво, все больше замечая очевидные измениния.

Его гормональные противозачаточные сильно влияли на него, куда сильнее, чем на папу и дядю Майки, ведь те — рожавшие омеги и принимать их начали уже после установки цикла эструса, а вот Казутора это совсем другое дело. Он начал их пить ещё до первой своей течки, и те, хоть и не навредили, но сильно сокрыли в нем омежьи пубертатные изменения.

Теперь они нагоняли с усиленной скоростью.

А ведь внимательный и дотошный папа, убрал таблетки в сумку на видное место, чтобы сын о них не забыл, но Казутора так волновался в первые дни, что имя собственное без запинки произносить не мог, какие уж там таблетки. Он бы о них и неизвестно когда вспомнил, если бы не Шиничиро. Мысли о папе нагоняли тоску, Казутора ужасно скучал и переживал, переживал настолько, что живот скручивало.

Было очень тяжело, но теперь будет ещё тяжелее.

Бёдра припухли и стали очевидно шире, нет, они все ещё оставались мужскими, но теперь выглядели скорее плотно-накаченными, без намёка на сухую кожу обтягивающую тазовые косточки. Это было красивым, вот только не радовало совсем, Казутора понимал: тело лишенное таблеток вспомнило свою омежью сущность и подгонялось под неё стремительно. Даже быстрее, чем он этого ждал, и это пугало.

Сколько на самом деле у них ещё времени?

Вчера Казутора вспыльчиво огрызнулся на Шиничиро, когда-то тот неосторожно сбил нож со стола, звук звона от падающего предмета до того разозлил и выбесил, что Казутора даже не успел остановить возмущённый возглас:

— Ты можешь хоть иногда быть аккуратным?! — он знал, что это неправда, знал, что совсем не на то злиться, все понимал и оттого злился только сильнее.

Шиничиро мягко улыбнулся ему в ответ грустной улыбкой и тихо извинился, в его глазах Казутора видел ровно такое же понимание, что от сердца отлегло возмущение, зародилось лишь желание виновато скулить, чтобы альфа простил ему его злость.

Шиничиро лишь тяжело выдохнул и погладил его по макушке, когда Казутора порывисто прижался к его груди шепча извинения. Они оба хорошо понимали, что происходит и оба не были этому рады. Казутора капризничал, как капризничают многие омеги незадолго до, потому что это нормально, это гормоны шалят, и он плохо может это контролировать.

В конце концов, многие омеги к его возрасту уже привыкли к буйству собственного тела, постепенно приручили его, а Казутора, что провёл часть пубертата в теле почти беты, этого, конечно, сделать не мог и не умел. Шиничиро совсем не злился, но переживал ужасно, потому что не знал, что им делать. Будь все хорошо, он бы просто предупредил дядю Чифую и папу, те бы наверняка, как взрослые омеги, нашли бы решение, но он даже не знал живы ли они, оттого они никак не могли ему помочь. Да и сам Шиничиро к телу альфы хоть и привык, да только узнал, что он альфачье совсем недавно, и что реагировать на такие позывы будет весьма определённо тоже.

Когда злого и беснующегося Казутору захотелось смачно укусить за загривок и рыкнуть, потому что казалось, что поможет, Шиничиро натурально испугался.

В следующий приступ раздражения, он даже не успел себя остановить, не укусил, но рыкнул сквозь зубы, и Казутора затих, поскуливая едва слышно. Они оба отчётливо чувствовали, что Казутора так плохо себя контролирует, что почти готов тереться об шею альфы выпрашивая прощение.

В последние пару дней ситуации со странным, почти порнушным настроением «будь хорошим мальчиком и альфа тоже будет хорошим» повторялись с завидной регулярностью. Шиничиро едва успевал закусить себе язык до боли, потому что отчего-то был уверен, чем дольше они не поддаются, тем сильнее растянут процесс, а время лишним для них не будет совсем.

Они говорят, говорят чтобы отвлечься, потому что отвлекаться одна из главных их задач.

Казутора говорит ему многое, многое из того, что Шиничиро не помнит, они обсуждают детство и родителей, пока одеваются, пока собирают вещи по сумкам.

Пора на следующий поезд.

Они выходят из отеля с вещами, потому что им пора на станцию.

Следующий город, следующий поезд, подальше от Токио, все по намеченному плану.

Нихрена все не по плану, потому что Казутора замечает едва уловимое движение за спиной и тянет Шиничиро за руку резко.

Они оказываются за углом дома, обычной многоэтажки, а мимо виска Шиничиро пролетает маленький метательный ножик.

Вот же блять.

— Блять, — шипит Казутора, отталкиваясь ногой от стены — Шини, бежим, — Шиничиро не особо успевает сориентироваться, потому что все повторяется как тогда — Веди себя достойно, милый, и делай вид, что все как всегда! — кричит Казутора, таща его за руку по подворотням, а Шиничиро бежит, крепче сжимая любимую ладонь.

Он бы про себя умилился такому дежавю полуторамесячной давности, да некогда, топот ног за спиной уж больно бьет по ушам.

— Догоняйте остолопы, они уходят! — кричит кто-то позади, пока Казутора резко перепрыгивает бордюр и осматривается по сторонам, думая куда бежать дальше.

— Быстрые, черт, мелкие ублюдки, — ворчат недалеко, поворота два, может три.

— Не поймаем - босс с нас три шкуры снимет, это дети тосвийцев, далеко умотали малявки, — подгоняет уже третий голос, и Казутора несётся в левую подворотню, про себя молясь, лишь бы не тупик.

Дома вокруг одинаковые и незнакомые, Казутора теряется в них, бежит от того не так ловко, как дома, в Токио, Шиничиро полуобъятьем переворачивает их, пиная Казутору под пятки в щель между домами, куда ему то протиснуться с трудом, а взрослые мужики может и не пролезут вовсе. Казутора выдыхает прерывисто, смотря на него.

— Это не поможет надолго, — говорит он, утирая лоб рукой, второй расстёгивая ворот пальто, Шиничиро стаскивает шарф, выкидывает его в сторону другого поворота.

— Может отвлечёт? — шепчет он, кивая головой в другую сторону — Коридор узкий, но медленно пролезем, — Казутора смотрит с ним в одну сторону, кивая тоже.

— Бежать не выйдет, но медленно протиснемся, — порывисто целует Шиничиро в губы — Без этого умирать не согласен, — почти шутит он, потому что Казутора такой Казутора и без его хохм к месту и нет, они бы давно померли от тоски.

— Ты мне ещё сына задолжал, — не остаётся в долгу Шиничиро и жалеет, что совсем нет времени насладиться выражением удивления и удовлетворения на любимом лице.

— Обязательно верну, как, ну знаешь, выберемся из всего этого дерьма, — Казутора уже ползёт впереди по узкому проходу, не забывая нести всякую чушь, иначе ведь никак.

Или не чушь, кто его знает, Шиничиро кладя ладони на покрытые мхом стены делает шаг вперёд и думает, что именно под «этим всем дерьмом» имел ввиду Казутора.