Часть 17.1 (2/2)

Наконец, три часа истекли, и Вэй Усянь поспешил за результатами. Вперился в бумажку взглядом, и его желудок совершил сальто назад. Первая отрицательная. Как у Цзян Чэна. А значит, можно попытаться его спасти.

Трясущимися руками он набрал сообщение и отправил его Вэнь Цин. Та ответила почти сразу и попросила её подождать. Спустившись, она потащила его в больничный кафетерий.

– Умираю с голоду, – сообщила Вэнь Цин, хватая поднос.

Вэй Усянь вцепился в стойку, так как от запахов еды у него свело желудок и закружилась голова. Он даже не помнил, когда последний раз ел – кажется, прошлым вечером? Днём? Поэтому он тоже набрал себе еды, а заодно и попросил упаковать в контейнеры обед для Юй Цзыюань: та наверняка тоже не ела со вчерашнего вечера.

– Итак. Ты не передумал? – жуя свинину, осведомилась Вэнь Цин.

Вэй Усянь покачал головой. Он пошёл бы на это, даже если бы печень не имела свойство восстанавливаться в полном объёме, и ему потом пришлось бы всю жизнь провести на препаратах.

− Какие новости?

− Сегодня-завтра Цзян Ваньиню проведут все необходимые процедуры и обследования, потом соберут консилиум по внесению его в список на трансплантацию. Это стандартная процедура, − Вэнь Цин подняла руки в защитном жесте, когда Вэй Усянь уже открыл рот, чтобы возмутиться. – Против правил тут не попрёшь, даже я со своими связями бессильна.

Под связями доктор Вэнь, конечно же, подразумевала не только свой уникальный хирургический талант, но и кровное родство с губернатором Вэнем, который приходился ей кем-то вроде двоюродного дядюшки. И Вэнь Цин, и Вэнь Нин терпеть не могли губернатора и его сыновей и не общались с ними, но оба признавали, что порой проще назвать свою фамилию, чем биться головой в закрытые двери и бодаться с бюрократами.

− Что мне делать, ты узнала?

− В общих чертах, − ответила Вэнь Цин. – Я направлю тебя к координатору трансплантологии, он расскажет подробнее. Я со своей стороны могу обещать, что остальные врачи примут тебя вне очереди. Понятное дело, посмотрят твою медкарту, проведут полное обследование. Будь готов, что, помимо обычных осмотров и анализов, тебя также ждёт беседа с психиатром-психотерапевтом. Донорство – это сложно и ответственно, и такие решения нельзя делать впопыхах или под давлением.

− Никто на меня не давит, − буркнул Вэй Усянь.

− Это ты будешь говорить не мне, а психиатру, − Вэнь Цин ткнула палочками в его сторону. – И да. Если всё пройдёт удачно, кто-то должен будет о тебе позаботиться в первые несколько недель после операции. Когда возвращается твой приёмный отец? Обговори этот вопрос с родителями Цзян Ваньиня, потому что это важное условие.

− Стоп-стоп-стоп, погоди, кто-то должен будет за мной присматривать?

− А ты думаешь, печень отрастает за день? − хмыкнула Вэнь Цин.

В голове Вэй Усяня закрутились шестерёнки. Никогда и ни при каких обстоятельствах он бы не хотел, чтобы Цзян Чэн узнал о том, что Вэй Усянь собрался пожертвовать ему половину своей печени. Он в принципе терпеть не мог, когда его благодарят за добро, потому что делал он это не ради благодарности, а Цзян Чэн, к тому же, был из категории людей, которые непременно чувствуют себя обязанными. Например, в детстве, когда Цзян Чэн напугал Вэй Усяня собаками, и тот сбежал из дома, братец потом месяц не задирал его, потому что боялся, что тот всё расскажет родителям, и ему влетит, хотя Вэй Усянь даже не собирался сдавать его. Если всё пройдёт удачно, Цзян Чэн будет всю жизнь пытаться отплатить ему – и не сможет, а потому будет чувствовать себя неблагодарным, и Вэй Усянь категорически этого не хотел. Цзян Яньли посвящать в этот он тоже не хотел: сестрице хватит переживаний и за одного младшего брата. Родители же Цзян Чэна… они оба были занятыми людьми, пусть они лучше сосредоточатся на помощи родному сыну, которому наверняка будет намного хуже, чем ему.

А значит, Вэй Усянь не должен появляться дома хотя бы месяц после операции, пока не восстановится достаточно, чтобы успешно скрывать это.

Проблема была в том, что ближе Цзян Чэна и Цзян Яньли у него никого не было. У него была куча приятелей, но к кому он мог пойти? К Не Хуайсану? Будущий дизайнер был ещё более легкомысленным, чем сам Вэй Усянь, вернее, умело поддерживал это амплуа, но даже при том, что на самом деле он был весьма неглупым, он вряд ли смог бы помочь, кроме того, он даже не жил дома из-за брата-солдафона. Да и Вэй Усянь предпочёл бы сохранить своё донорство в тайне и не посвящать в это практически никого, опять же, чтобы молва не делала из него какого-то героя.

− Цин-Цин, а я могу пожить у вас? – спросил Вэй Усянь. – Вряд ли мне будет настолько паршиво, что я буду лежать полумёртвым на аппаратуре, и вряд ли будет настолько хорошо, что я буду донимать вас своими чудачествами. Вэнь Нин мог бы за мной присмотреть.

− Перестань эксплуатировать моего брата.

− Я не эксплуатирую, я прошу помочь.

− Я не то чтобы против, но у тебя ведь и свой дом есть, − нахмурилась Вэнь Цин.

− Я не хочу, чтобы Цзян Чэн знал, - Вэй Усянь искренне поделился с Вэнь Цин своими мыслями.

− То есть, ты хочешь скрыть от своей семьи факт своего донорства.

− Именно. Особенно от Цзян Чэна.

− Кому-то всё равно придётся сказать.

− А разве нельзя пожертвовать печень анонимно?

− Можно. Но ты буквально живёшь с Цзянами под одной крышей, ты не сможешь так просто свинтить из дома на месяц, состряпав какую-нибудь малоубедительную сказочку о своём таинственном исчезновении, − фыркнула Вэнь Цин. – Да и эта ваша… госпожа Юй. Она точно не поверит, что донор нашёлся в первые же дни после внесения Цзян Ваньиня в лист ожидания, прежде чем она начала полноценную кампанию в интернете.

− Ладно. Тогда я скажу только ей, − поморщился Вэй Усянь. – Но не раньше, чем выясню, что я вообще гожусь в доноры.

Мадам Юй наверняка примется говорить, что Вэй Усянь делает это потому, что чувствует свою вину за то, что её сын пострадал, потому что всегда пытался сравняться с талантливым приёмным братом, которому практически любое начинание даётся легко и играючи, в то время как Цзян Чэну нужно постоянно из кожи вон лезть, чтобы добиться хотя бы приближенных результатов. Или затем, чтобы в очередной раз показать всем, какой он весь из себя крутой и благородный, посмотрите, решил стать донором! Она говорила это ещё тогда, когда он присоединился к волонтёрской программе в старшей школе, хотя тогда Вэй Усяню просто было скучно и хотелось занять себя чем-то на каникулах, кроме привычных безобразий и праздности, а потом просто втянулся и понял, что ему нравится помогать другим людям – не ради благодарности, не ради почестей.

«Ну, скажет и скажет», − подумал Вэй Усянь. Пусть считает, как угодно, лишь бы не мешала.

− С А-Нином поговоришь сам, − махнула на него Вэнь Цин.

Вэй Усянь не стал ходить вокруг да около и в тот же момент позвонил Вэнь Нину, который, разумеется, даже не задумался об отказе. Порой Вэй Усяня поражала безграничная преданность Вэнь Нина и готовность ему помочь, как будто Вэй Усянь был для него кумиром и мессией, героем, который спас его жизнь и защитил его честь. Хотя на самом деле тот просто защищал его от недалёких компашек, любителей поиздеваться над слабым и болезненным юношей, который робел в присутствии большого количества людей и не мог дать отпор.

После обеда девушка отправила его к координатору трансплантологии, с которым Вэй Усянь очень долго беседовал. В ближайшую неделю ему предстояло пройти кучу обследований, анализов и диагностических тестов, а также долго и обстоятельно отвечать на психологические вопросы. Вэй Усянь кивал, мол, да, понимаю, я готов, ему выдали формуляр со списком специалистов и анализов, и Вэй Усянь сфотографировал и переслал его Вэнь Цин, чтобы она помогла ему и договорилась, с кем надо. После этого он вернулся в кафе за обедом для мадам Юй и поднялся наверх.

Юй Цзыюань сидела так же, как и несколько часов назад, но больше не плакала. Сознание к Цзян Чэну ещё не вернулось, приборы тихо и размеренно пищали. Вэй Усянь подошёл к мадам Юй и протянул ей контейнеры с обедом.

− Поешьте.

− Мне ничего от тебя не надо. Это ты виноват, − безжизненным голосом отозвалась мадам Юй.

Вэй Усянь вздохнул: ну почему, почему приехал не дядя Цзян, а эта невыносимо упрямая и непримиримая женщина, в которую так сильно пошёл характером Цзян Чэн? Разве Вэй Усянь виноват в том, что многие вещи у него получаются быстрее и лучше, чем у Цзян Чэна, хотя он и вполовину не так старается? Разве он виноват, что дядя Цзян вечно ставит его в пример Цзян Чэну, хотя с чего ради кто-то решил, что Цзян Чэн должен ни в чём ему не уступать? Кто вообще определяет эти критерии для определения качества человека? Единственное, в чём Вэй Усянь мог быть виноват, так это в своём хвастовстве, ничуть не стесняясь говорить о своих достижениях, но для него это была простая констатация факта: да, я умею, и что? Разве я теперь лучший человек?

− Пусть так, − Вэй Усянь не желал спорить с раздавленной горем матерью. – Всё равно поешьте. Вы должны быть сильной ради сына.

Это была очевиднейшая манипуляция, Вэй Усянь прекрасно это знал, и мадам Юй должна была это понимать, как педагог со стажем, она ведь тоже проходила психологию в университете. Но сейчас Юй Цзыюань могла думать только о сыне, поэтому всё-таки взяла контейнеры и вышла. Вэй Усянь на секунду сжал руку брата и сел в угол подальше, чтобы не нервировать мадам Юй, когда она вернётся.

Дежурный реаниматолог, проводивший вечерний осмотр, сказал, что по прогнозам Цзян Чэн должен начать приходить в себя только завтра, поэтому посоветовал и Юй Цзыюань, и Вэй Усяню ехать домой и высыпаться. Мадам Юй наотрез отказалась уходить домой, потому что ей и так предстояло утром возвращаться в школу, ведь в отсутствие Цзян Фэнмяня она была его заместителем, а он пока никак не мог вернуться из-за своей семьи. Вэй Усяня выгнала Вэнь Цин, которая собиралась домой после полутора суток дежурства. Он попытался заупрямиться, но Вэнь Цин, вытащив его в коридор, напомнила, что с завтрашнего дня он начинает проходить обследования, а потому для лучших показателей должен высыпаться и хорошо есть.

Утром понедельника Вэй Усянь проснулся от будильника на учёбу, но первым делом он взялся не за зубную щётку, а за телефон: позвонил в больницу, чтобы узнать состояние Цзян Чэна. Дежурная медсестра сообщила, что он уже начал приходить в сознание и реагировать на внешние раздражители, поэтому план на день был решён: сначала Цзян Чэн, потом медосмотр.

«Как же похер на эту учёбу, − думал Вэй Усянь по дороге в больницу. – Как же похер». Он только предупредил старосту, что сегодня не придёт вообще, да и в течение недели, скорее всего, тоже будет нещадно прогуливать по семейным обстоятельствам. Возможно, ему придётся взять академический отпуск, но его это сейчас совершенно не волновало.

В палате Цзян Чэна, кроме его матери, находился ещё реаниматолог, который проверял, как происходит восстановление. Цзян Чэн уже лежал с открытыми глазами, трубку изо рта пока не вынимали, но он медленно моргал. Когда Вэй Усянь вошёл, он чуть шевельнул головой в его сторону, поэтому Вэй Усянь встал прямо напротив, чтобы тот его видел. Заметив брата, Цзян Чэн моргнул ещё раз.

− Говорите с ним, − посоветовал врач. – Нужно оценить уровень сознания после выхода из комы.

− А-Чэн, мальчик мой, ты меня узнаёшь? – взволнованным голосом спросила мадам Юй.

Цзян Чэн снова моргнул: по-видимому, это означало «да», потому что Юй Цзыюань слабо улыбнулась – впервые за сутки с тех пор, как приехала.

− А меня? – не удержался Вэй Усянь.

Цзян Чэн посмотрел на него тяжёлым взглядом, будто хотел закатить глаза, но всё же моргнул. Вэй Усянь тоже заулыбался: вот оно, сознание, движения ещё были заторможены, говорить Цзян Чэн не мог из-за трубки, но убийственный взгляд при виде любимого братика говорил о стабильном состоянии лучше, чем любые мониторы.

− С возвращением, братишка, − усмехнулся Вэй Усянь.

Мадам Юй зло посмотрела на него: как он может усмехаться в такой момент? Но Вэй Усянь не видел смысла давить на Цзян Чэна своими тревогами, вряд ли тому станет лучше, если они будут сидеть с похоронным видом.

Врач задавал вопросы о состоянии, Цзян Чэн моргал, потом, очевидно, устал шевелить веками и начал очень медленно кивать. В целом реаниматолог оценил его сознание как практически ясное: из всех вопросов, требующих ответа да или нет, Цзян Чэн не смог ответить только, помнит ли, как ему стало плохо. Цзян Чэн осознавал себя, своё окружение, и врач назначил ему углублённые обследования. Посетителей из палаты выдворили; Вэй Усянь посмотрел на часы и понял, что ему уже можно идти сдавать анализы, а Юй Цзыюань должна была съездить домой и в школу хотя бы ненадолго.

Весь день Вэй Усянь бегал из кабинета в кабинет. Выяснять совместимость его печени с печенью Цзян Чэна должны были только на следующем этапе, уже после всех бесед с психиатром и остальными врачами из команды по трансплантологии. От дискомфорта нахождения в больнице столь продолжительное время курить хотелось ещё отчаяннее, Вэй Усянь сходил в магазин, погипнотизировал табачную стойку, а потом купил несколько пачек органических леденцов на палочке, чтобы занимать чем-то рот и руки и не поднимать себе сахар в крови. Вернулся он как раз к тому моменту, как Юй Цзыюань вернулась из школы вместе с Цзян Яньли.

− А-Сянь, − сестрица крепко обняла его. – Ты не представляешь, как я тебе благодарна, что ты помог А-Чэну.

− Хм? – Вэй Усянь бросил взгляд на мадам Юй поверх её плеча: женщина поджала губы и отвернулась. Ему, как обычно, стало неловко от благодарности, он не понимал, что такого он сделал: Цзян Чэн ведь член его семьи, разве это не нормально и не естественно – помогать семье?

Яньли зашла в палату, а Юй Цзыюань осталась в коридоре.

− Вы ей сказали? – спросил Вэй Усянь.

− О чём? – не глядя на него, уточнила мадам Юй.

− Обо всём. О пересадке.

− Ещё нет, − помедлив, ответила Юй Цзыюань.

− Хорошо, − Цзян Яньли до беспамятства любила братьев, и сообщить ей такие ужасные новости, пока ничего толком не ясно, а имени Цзян Чэна ещё даже не было в списках на трансплантацию, не стоило.

− Думаешь, я не знаю, что ты задумал? – внезапно спросила мадам Юй.

− Вы о чём? – не понял Вэй Усянь.

− Мне звонили из твоего университета. Уточнить, что же это за «семейные обстоятельства» такие, что ты намереваешься прогуливать целыми днями, − иронически ответила женщина. – Твоё присутствие весь день здесь не требуется, особенно если учесть, что ты даже не полноправный член семьи.

Вэй Усянь мысленно выругался: ну что за детский сад, он ведь не в школе, ему уже почти двадцать два, что за звонки родителям?! Тем более, приёмным. Вэй Усянь прогуливал пары, но при этом не находился в зоне ожидания в отделении реанимации. Из этого можно было сделать два вывода: либо Вэй Усянь опять ввязался в какую-то авантюру и развлекается, либо пытается помочь Цзян Чэну. При всей своей предвзятости к приёмышу и его мотивации, Юй Цзыюань не была глупа и догадалась, в чём дело.

− Чего ты этим добиваешься, Вэй Усянь? – пробормотала мадам Юй. – Хочешь поиграть в героя? Не наигрался в волонтёрство и решил пойти дальше в своём стремлении достичь невозможного и доказать, что ты лучше всех, самый добрый и самоотверженный? Или хочешь, чтобы мы все пали ниц, благодаря за спасение А-Чэна?

И Вэй Усянь не выдержал, хоть и заранее знал, что мадам Юй подумает именно так, замотанный сегодняшними медосмотрами и анализами, бесцеремонно схватил Юй Цзыюань за рукав халата – женщина округлила глаза от такой наглости – и сказал, цепляясь за остатки самообладания:

− Выйдем, я не хочу орать на всю реанимацию рядом с палатой Цзян Чэна.

Находясь в замешательстве от его неожиданных действий, Юй Цзыюань позволила вывести себя из отделения на пустую и безмолвную лестницу. Вэй Усянь встал так, чтобы она хорошо его видела, и заговорил звонким подрагивающим голосом, едва не срываясь на откровенный крик:

− Выслушайте меня ровно один раз в этой сраной жизни. Я никогда, чёрт возьми, ничего подобного не делал ради благодарности, почестей и поклонения! Ну, может, кроме рисования, тут мне нравится положительный отклик, но я всё равно не ради него рисую. Я не работал волонтёром, чтобы выглядеть героем, я не добиваюсь высокого мастерства в вещах, которые мне нравятся, чтобы доказать, что я лучше всех, я просто делаю, что хочу, что подсказывает мне сердце, понятно? «Стремись достичь невозможного» − да, не спорю, я стараюсь быть лучше, но не лучше в сравнении с кем-то, а просто лучше, потому что мне этого хочется! И Цзян Чэна я хочу спасти не для того, чтобы вы, наконец, поняли, что я не такое дерьмо, каким вы меня всегда видели и каким я себя показывал, будучи подростком! Хотите продолжать называть меня позором семьи за любой мой косяк? Да пожалуйста! Мне не нужно ни ваше расположение, ни ваша благодарность, ничего мне не нужно! Я вообще не собираюсь ничего говорить Цзян Чэну, потому что не хочу, чтобы он всю жизнь считал себя обязанным! И Яньли я не стану говорить, и дяде Цзяну, и вам не хотел, вообще никому не хотел, кроме медиков, потому что, увы, без врачей я не смогу сам себе оторвать кусок печени и вставить его брату. Я просто люблю Цзян Чэна, как и вы, и хочу, чтобы он жил. Этого мне достаточно, ясно?

Юй Цзыюань, поражённая его резкой и неожиданной тирадой, замерла, заломив брови и чуть разомкнув дрожащие губы. Вэй Усянь никогда не позволял себе так на неё кричать, он обычно вообще со смехом воспринимал все её придирки, но сейчас ему почему-то стало обидно: он ведь просто пытается помочь, почему из него опять пытаются сделать мирового злодея? Взглянув в лицо матери Цзян Чэна, ему стало немного стыдно за то, что он так сорвался, но он ведь не сказал ни слова лжи.

И вдруг мадам Юй приблизилась к нему, вцепилась в его плечи, глядя полубезумным взглядом.

− Пожалуйста, − зашептала она горячо и отчаянно. − Пожалуйста, пожалуйста, спаси Цзян Чэна, спаси моего мальчика, прошу тебя, что угодно…

Вэй Усянь на секунду опешил, настолько непривычно ему было видеть эту сильную, жёсткую, величественную женщину в таком жалком, беспомощном виде, но взял себя в руки, заткнув свою прежнюю обиду куда подальше, ведь он никогда не смог бы до конца понять, что чувствует мать, когда её любимое дитя стоит на краю могилы. И Вэй Усянь сжал её плечи в ответ.

− Я пытаюсь. И очень надеюсь, что у меня получится. У нас одна группа крови, теперь дело за здоровьем и совместимостью. И мне ничего не нужно. Только одно.

− Что угодно!

− Не говорите Цзян Чэну. Ни ему, ни Яньли, ни дяде Цзяну, вообще никому. Пожалуйста. Я не хочу, чтобы они знали, чтобы благодарили или чтобы переживали за меня.

Не в силах ничего сказать, Юй Цзыюань только кивнула, а потом тонко и жалко всхлипнула и позволила себе быть слабой и выплакаться на плече у мальчишки, которого не выносила.

***</p> В конце недели, после всех этих бесконечных осмотров, диагностик и тестов, разговоров с повторяющимися вопросами, Вэй Усяня начали посещать мысли, что, возможно, проще получить лицензию на оружие, застрелиться в операционной и позволить забрать у него ещё живую печень целиком. Вэнь Цин предупреждала его, что будет сложно, больно, может быть, страшно, но она явно говорила про саму операцию и период восстановления после неё, а не про волокиту перед этим.

Конечно же, у Вэй Усяня было отменное здоровье. Он отболел своё в раннем детстве, а после катастрофы, когда он три недели провалялся в токийском госпитале, сращивая ключицу, его медкарта была практически пустой, за исключением аллергии на ряд седативных компонентов и отметок о прививках, от которых он честно пытался, но не смог удрать. Ни десятки литров алкоголя, выпитые легально с совершеннолетия и нелегально до него в старшей школе, ни стабильное выкуривание в среднем по пачке сигарет в неделю, начиная всё с той же старшей школы, не смогли угробить его организм. Он был здоров, абсолютно и совершенно, аллергии влияли разве что на более тщательный подбор наркоза.

Больше всего Вэй Усянь устал от разговоров. Он никогда в своей жизни не мог предположить даже на секундочку, что он, известнейший болтун, который затыкался только когда ел, спал, играл на флейте или рисовал в приступе вдохновения, сможет устать от разговоров.

− Почему вы хотите сделать пожертвование?

− Потому что я хочу помочь брату.</p> − Как это повлияет на вашу жизнь?

– Замечательно, я уже бросил курить, думаю, это можно считать за пользу. Жаль, нельзя будет какое-то время есть острую еду и заниматься спортом, но я переживу.</p> − Ваша учёба?

– Возьму академ или сдам сессию досрочно, все знают, я на многое способен.</p> − Кто поможет вам во время выздоровления?

– Мой лучший друг и его старшая сестра, кстати, она лучший хирург в вашей больнице.</p> − Есть ли у вас проблемы с психическим здоровьем, которые могут усугубиться?

– Вы мне скажите, я не обращался ни разу к психотерапевтам. Я боюсь самолётов и собак, вы же не будете делать операцию в самолёте, который перевозит собак?</p> − Есть ли у вас опасные привычки?

– Скалолазание и поедание еды с добавлением сычуаньского перца в количествах, приближенных к смертельным, считаются? Тогда нет.</p> − Как вы думаете, что вы почувствуете после пожертвования?

– Радость, что мой брат проживёт на свете чуть дольше, чем без пожертвования.</p> − Чувствуете ли вы давление со стороны кого-нибудь сделать пожертвование?

– Да, меня заставляет моё желание помочь моему брату, которого я очень люблю. И вообще, мне не нравится слово «пожертвование». Для меня это не жертва.</p>

Несмотря на его полушутливые и местами раздражённые ответы, у комиссии просто не было шанса придраться к нему. Здоров? Здоров. Психологически стабилен? Стабилен. Будет, где жить и что есть? Будет. Оставалось только сдать тест на типирование тканей и перекрёстное сопоставление, чтобы узнать, насколько они подходят к тканям Цзян Чэна и не случится ли у того отторжение его печени.

Вэй Усянь метался между домой, университетом и больницей: если обследования были с утра, он сначала ехал в больницу, потом на пары, а потом обратно в больницу, чтобы навестить Цзян Чэна, а если днём, то сначала в универ, а после процедур шёл сразу в палату. Тот же график был и у Цзян Яньли, и у Юй Цзыюань, только без обследований. Яньли приезжала не каждый день, всё-таки у неё была своя семья, вечно занятый в Доме культуры супруг и сын, который как раз пошёл в первый класс.

Цзян Чэна перевели из реанимации в отделение органного донорства, где медикаментозно поддерживали его состояние, в среду, тогда же и внесли в списки на трансплантацию. Когда ему сказали, что ему требуется полное удаление и пересадка печени, Цзян Чэн закрыл глаза и отказался общаться, даже когда его перевезли в обычную палату и вынули изо рта трубки. Когда Вэй Усянь вернулся с пар, он увидел в коридоре встревоженно переговаривающихся Юй Цзыюань и Цзян Яньли.

– А-Сянь, – Яньли обняла его и вкратце объяснила ситуацию. – Он совсем не слушает нас с мамой. Может быть, тебе удастся его разговорить…

Вэй Усянь заглянул в палату. Цзян Чэн полулежал, бездумно глядя не то во включённый телевизор, не то мимо него. На вошедшего он даже не посмотрел. По телевизору шло спортивное вещание, и Вэй Усянь сразу насторожился, потянулся к пульту, лежавшему на постели, но Цзян Чэн накрыл его рукой. Вэй Усянь вздохнул.

– Ты же не из-за самой трансплантации так бесишься, да?

Цзян Чэн ожидаемо не ответил.

– От того, что ты будешь гипнотизировать скачущих атлетов, тебе не станет лучше, Цзян Чэн.

Молчание. Вэй Усянь вздохнул: он никогда не умел поддерживать словами. Поэтому он встал прямо перед кроватью, загораживая телевизор. Цзян Чэн наконец посмотрел на него, молча и зло.

– Не смотри, – твёрдо сказал Вэй Усянь. – Отдай пульт или включи мультики, или передачу про животных, или кулинарный канал, что угодно, кроме этого.

– А что мне ещё остаётся? – Цзян Чэн, наконец, заговорил, потому что успешно игнорировать можно было кого угодно в мире, но только не Вэй Усяня. Голос у него был хриплым после трубки. – Только смотреть. И больше ничего. Я больше никогда не смогу сам выйти на арену.

– Ого, ты заговорил! – восхитился Вэй Усянь. – Вообще-то выйти ты как раз сможешь. Тебе же не ноги отрежут.

– Очень смешно, – огрызнулся Цзян Чэн. – Обхохочешься.

– Не кипятись. Я прекрасно понял, что ты имеешь в виду. Ты ведь сможешь заниматься потихоньку. Стать тренером.

– Охренительная перспектива. Смотреть на малолеток, которые станут чемпионами – а я никогда уже не стану. Никогда не смогу, как они, – глаза Цзян Чэна заблестели, и Вэй Усяню захотелось побиться головой об стенку: он совершенно терялся, когда при нём начинали плакать. – Ты обещал мне, помнишь? Ты сказал, что я ещё возьму своё золото на олимпиаде. Ты сам это сказал!

Голос сорвался, а рука, бледная и тонкая, с хрустом сжала пульт от телевизора.

Вэй Усянь ни за что бы сейчас не сказал, что, если бы Цзян Чэн не гнался так за этими долбанными медалями и не жрал анальгетики с чудовищными побочками, он бы обследовался после травмы, пролечился и смог бы выступать дальше, хоть это и было чистой правдой. Он подошёл, отобрал у Цзян Чэна пульт, вздрогнул – там показывали расследование какой-то авиакатастрофы – и переключил на канал про животных.

– Я тебе ничего не обещал, вспомни хорошенько.

– Ты сказал…

– Я сказал, что я не могу ничего гарантировать. А ещё я сказал, что ты и без сраных медалей самый лучший. Пойми ты это, наконец, – Вэй Усянь отбросил пульт и сел на краешек кровати.

– Это важно для меня. Как ты не понимаешь? – прошептал Цзян Чэн беспомощно.

– Не понимаю. Мне-то всегда было пофиг на медали, – Вэй Усянь глубоко вздохнул. – Я знаю, что это было важно для тебя. Но неужели важнее жизни? Неужели тебя больше ничего не держит, за что стоит побороться?

– Я… не знаю, – Цзян Чэн опустил голову. – Я мечтал стать лучшим гимнастом и встать на пьедестал с тех пор, как пришёл в секцию.

– Во-первых, ты уже стоял на пьедестале. Во-вторых, никто из нас никогда не будет лучшим.

– Даже ты? – криво усмехнулся Цзян Чэн, поднимая на него взгляд, в котором глухо плескалась боль.

– Даже я. Сегодня лучший ты, а завтра кто-то другой. Это, ну, нормально, – пожал плечами Вэй Усянь. – Кроме того, я от своих слов не отказываюсь. Ты ещё можешь взять золото на олимпиаде – если воспитаешь будущего победителя.

– Я не вернусь в гимнастику. Просто не смогу. Смотреть на детей на брусьях и понимать, что я так никогда не смогу. Лучше пойду к родителям в школу и стану учителем. Всё, на что я способен.

– Опять ты за своё, – рассердился Вэй Усянь. – Ладно, как скажешь. Пошли в школу. Наберёшься преподавательского опыта, вернёшься в гимнастику и точно воспитаешь чемпиона!

Цзян Чэн посмотрел на него очень сердито.

– А ты никогда не сдаёшься, да?

– У тебя, между прочим, учился, – хмыкнул Вэй Усянь. – Серьёзно, Цзян Чэн. Да, большинство вещей у меня получаются легко, но не всё. И, если у меня что-то не выходит с первых попыток, я это бросаю – вспомни велосипед. А ты не сдаёшься, будешь ругаться, злиться, но делать, пока не добьёшься результата.

− А что мне ещё остаётся? – невесело заметил Цзян Чэн.

− Вот именно, − сказал Вэй Усянь. – Если тебе так необходимо бороться и побеждать, возьми и сделай это прямо сейчас, в ближайшие месяцы. Победи смерть. Победи свой организм, который вознамерился свести тебя в могилу. Чем не соревнование, а?

– Как скажешь. Сядь уже нормально, ты мне половину экрана загораживаешь.

– А что, ты проникся интересом к гепардам? – Вэй Усянь слез с кровати и сел на стул рядом. – Кстати, об интересном. Ты заметил, какая у тебя хорошенькая хирургиня? Сестра Вэнь Нина, между прочим.

– Ты неисправим, – закатил глаза Цзян Чэн. – Смотри лучше на гепардов.

Хрупкое равновесие было восстановлено, хотя Цзян Чэн срывался не раз и не два. Его собственная беспомощность давила на него, его бесило, что ему приходится есть ещё более диетическую еду, чем когда он просто держал форму по спортивному режиму, что приходится постоянно сидеть на препаратах, без которых остатки его больной печени умрут быстрее, чем он дождётся пересадки. Его выписали только через полторы недели, когда наконец-то вернулся Цзян Фэнмянь, потому что кто-то должен был постоянно наблюдать за больным, чтобы в случае чего моментально привезти его в больницу – и это его тоже бесило.

А через две с небольшим недели после его поступления в реанимацию Цзян Чэну наконец-то объявили: подходящий живой донор нашёлся, ткани совместимы, отторжения быть не должно, назначаем операцию через ещё две недели.

Первой реакцией Цзян Чэна был вопрос: «Кто?». Он уже знал, что совместим по группе крови только с отцом, который не мог быть донором по состоянию здоровья, и с Вэй Усянем, который не был его кровным родственником и вдобавок мог за раз выпить вина больше, чем в его организме было крови. Но ему не сказали, объяснив, что донор пожелал остаться анонимным.

− Далась тебе эта информация, − миролюбиво заметил Вэй Усянь. – Не хочет человек, чего ты прицепился?

− А поблагодарить? – не согласился Цзян Чэн. – Он же отдаёт половину своей печени, это ведь не чихнуть и высморкаться.

Они сидели в своей комнате и оба готовились к сессии: Цзян Чэн собирался сдать семестр досрочно, а потом, когда после операции сможет вернуться к учёбе, переводиться на педагогическое отделение – он, как и большинство спортсменов, учился на физкультурном. Вэй Усянь, выпросив у всех преподавателей материалы за счёт своего обаяния и манипуляций с подачи Не Хуайсана, который, когда ему это было надо, мог узнать что и про кого угодно, тоже не терял зря времени и готовился к просмотру.

− Тебе бы в журналисты идти, а не в дизайнеры, − сказал как-то Вэй Усянь.

− Вэй-сюн, тебе настолько не нравятся мои проекты? – наигранно надулся Хуайсан. – Нельзя мне в журналисты, меня убьют в подворотне, и никакой брат-военный не спасёт. А я жить хочу, долго, счастливо и со вкусом.

− Со вкусом дорогого вина и фруктовой жидкой помады?

− И вкусом чужих губ, − сладко добавил Хуайсан, томно глядя поверх веера. Вэй Усянь махнул на него рукой: тот больше распространял слухи о своих любовных похождениях, нежели действительно принимал в них участие.

И теперь Вэй Усянь, нагруженный информацией и темами для постановок, пытался успеть за две недели то, что требовалось делать полтора месяца. Не то что бы ему раньше не приходилось в таком режиме, просто обычно он совмещал это с алкоголем и сигаретами, а не с медицинскими обследованиями и специальной диетой для доноров. Своё двадцатидвухлетие и он, и Цзян Чэн справили в больнице ещё до выписки последнего.

− А ты-то чего дедлайнишь? – поинтересовался Цзян Чэн, ненадолго отрываясь от учебника.

Вэй Усянь на минуту замялся. Он уже несколько дней старательно продумывал легенду, почему он должен исчезнуть из дома на месяц незадолго до операции и оставить брата без моральной и физической поддержки после неё, и ему требовались последние штрихи, но он всё равно собирался озвучить её позже.

− Я… − Вэй Усянь сделал глубокий вдох. – В общем, помнишь, я как-то рассказывал тебе про арт-резиденцию в Фучжоу? – Цзян Чэн кивнул: Вэй Усянь действительно пару раз разглагольствовал, что лучше бы в университетах в качестве преддипломной практики отправляли студентов вот в такие резиденции, где могли бы поучиться чему-то новому учащиеся разных направлений. – Ну, вот, мы туда едем. Я и Вэнь Нин. Он туда едет по своему биологическому профилю, а я по художественному.

Вэнь Нин, который должен был приглядывать за Вэй Усянем в первые недели после операции, тоже сдавал сессию досрочно и про легенду был в курсе. Ему было проще: он практически не общался ни с кем, кроме Вэй Усяня, не ходил на студенческие тусовки и возможность остаться дома в спокойной обстановке, ухаживая за растениями, воспринимал за благо.

− С каких это пор Цюнлинь куда-то ездит? Он же насквозь болезный, разве сестра его отпустит? – с подозрением спросил Цзян Чэн, который, хоть сам и не общался с Вэнь Нином, многократно слышал об этом от Вэй Усяня.

− Мы же не в глушь едем, резиденция в двух часах езды от центра. И врач там тоже есть. Зато природа, горный воздух, ему полезно.

− И когда едете?

− Двадцать девятого.

Цзян Чэн потемнел лицом. На тридцатое ноября была назначена его операция. Вэй Усянь замолчал и опустил голову: врать брату было невыносимо тяжело, сложнее, чем бегать по анализам и терпеть уколы. Ему уже пришлось врать про курение, сказав, что Цзян Чэну сейчас не пойдёт на пользу проживание с человеком, от которого смердит табаком. Но такова была плата за незнание Цзян Чэна, и Вэй Усянь был готов её выплатить, смиренно ожидая вспышки гнева.

− Ну, едь, − помолчав, спокойно проговорил Цзян Чэн. – Ты же давно хотел, все уши мне прожужжал.

− Что, правда? Ты не злишься? – Вэй Усянь в недоумении посмотрел на него: брат был явно расстроен и разочарован, но почему-то не начал орать и называть его эгоистом, как он ожидал.

− Я уже просрал дело своей жизни, пытаясь достигнуть цели быстрее, чем мне это было по силам, − поморщился Цзян Чэн, конечно же, он и сам понимал, что облажался с травмой и таблетками. – С чего бы мне мешать тебе идти за своей мечтой? Здесь есть, кому за мной приглядеть.

− Спасибо, Цзян Чэн. И… прости. Что меня не будет рядом, − сказал Вэй Усянь.

Сказал, хотя на самом деле он будет в соседней операционной, ближе, чем был бы, не будь он донором.

− Сказал же – езжай, − мотнул головой Цзян Чэн. – Не за что извиняться. Просто мог бы и пораньше сказать, такие вещи ведь заранее делаются.

− Забыл. Прости, − повторил Вэй Усянь.

Цзян Чэн только махнул рукой: о дырявой памяти Вэй Усяня знали все, кому посчастливилось (или не посчастливилось) общаться с ним чуть дольше стандартного знакомства.

Сессию они еле-еле вытянули. Перед операцией Вэй Усянь перевёз в квартиру Вэнь Нина и Вэнь Цин этюдник, целую кучу холстов и альбомов, гору красок и материалов – легенда есть легенда, − а также флейту. Он даже связался с организаторами резиденции и, целый час разливаясь мёдом по телефону, убеждал одну из дам выслать через месяц какие-нибудь биологические исследования для Вэнь Нина, мол, пожалуйста, невероятно талантливый будущий учитель, да вот беда: здоровье не позволяет надолго уезжать. Ему даже пришлось пообещать написать портрет этой дамы и выслать ей, прежде чем она согласилась, но дело того стоило: всё-таки Вэнь Нин не обязан был сдавать досрочно сессию и целый месяц сидеть с ним дома, поддерживая его легенду.

Проводив Цзян Чэна в больницу в воскресенье, Вэй Усянь выждал час, выпив последний на ближайшие месяцы кофе, на кокосовом молоке, самый слабый, какой только был, и пошёл следом. Вчера он – так же, в последний раз, − сходил на скалодром, где ответственно лазил со страховкой, и теперь мышцы у него слегка побаливали.

У него и Цзян Чэна были свои команды по трансплантологии. Вэнь Цин должна была оперировать Цзян Чэна: во-первых, его операция была сложнее, а во-вторых, хирургам не рекомендовалось оперировать друзей и родственников. Из своей команды Вэй Усянь запомнил только хирурга, доктора Гу, который чем-то походил на него самого, и был, пожалуй, самым позитивным.

Вэй Усяня оформили, положили в палату, велели побрить живот и вымыться вечером и утром перед самой операцией. Ужин был лёгким и скудным, Вэй Усянь кисло посмотрел в тарелку и вздохнул, напоминая себе, что всё это временно, а кто-то всю жизнь так живёт и питается сплошной пресной жижей. Потом ему провели последние необходимые процедуры и оставили на ночь. Ворочаясь в кровати без сна, с лёгким чувством голода, Вэй Усянь чертовски ненавидел свои аллергии и жалел, что его не могут погрузить в наркоз уже сейчас, но к середине ночи всё-таки уснул, а утром после мытья его сразу же повезли в операционную: их с Цзян Чэном операции должны были проходить одновременно. Вэй Усянь лежал на каталке, вертел головой и пытался шутить и флиртовать одновременно с медсестрой и доктором Гу. Медсестра хмыкала и отвечала, что это у него нервное, а доктор Гу, наверное, улыбался: из-за маски было не видно, но возле глаз появились добрые морщинки.

Когда после введения внутривенной анестезии Вэй Усяню надели маску для подачи газовой – операция была долгой, − он вдруг понял, что сейчас он заснёт крепче, чем когда-либо в своей жизни и, возможно, больше никогда не проснётся. От этой мысли его затрясло, резкая вспышка паники сдавила его внутренности, и Вэй Усянь испуганно замотал головой, не то пытаясь стряхнуть маску, не то ища поддержки. Медсестра успокаивающе сжала его плечи, а доктор Гу, улыбаясь сквозь маску и глядя в его распахнутые в ужасе глаза, пообещал: всё будет в порядке.

«Как вы можете это обещать?» - панически подумал Вэй Усянь уплывающим сознанием, пока тьма не заполнила его окончательно, и он не погрузился в долгий и глубокий сон.