1.8 (1/2)

– Он ничего не ест, господин Чон.

Чонгук вздохнул, устало потёр переносицу, после чего сказал:

– Спасибо, Гёнхи, можешь идти. Я к нему загляну.

Гёнхи поклонилась и вышла, а через несколько мгновений за ней вышел и Чонгук и сразу же направился в гостевую спальню.

С момента инцидента у озера прошло два дня, в течение которых, как думал Чонгук, он должен был прийти в себя. Однако сидящее в груди болезненное чувство будто лишь пробралось глубже, вцепилось крепче, залезло в самое сердце, чтобы начать выедать его изнутри. Чонгук не знал, что это было – точнее он предполагал, но ничего подобного он раньше и близко не испытывал. Дикое желание приползти к омеге и на коленях умолять о прощении – вот на чём был полностью сосредоточен его альфа последние два дня. Чонгук не позволял себе, потому что знал: это ничего не изменит. Ничему не поможет. Однажды причинённую боль невозможно было забрать обратно, особенно когда она была так глубока.

А теперь Ку ничего не ел. Чонгук не видел его с того момента, как вынес из машины и отнёс спящего на кровать, но оттягивать дольше было нельзя. Чонгуку нужно было увидеть Ку, поговорить с ним, попытаться что-то сделать, иначе его волк по ощущениям сожрёт его изнутри.

Однако, подойдя к двери в гостевую спальню, Чонгук долго не мог заставить себя повернуть ручку и войти. Ему казалось, что он не имеет никакого права заходить в эту комнату, что было нелепо – это ведь был его особняк и его омега. Вот только разве он заслужил называть Ку своим после случившегося?

В конце концов Чонгук вдохнул, будто перед прыжком в холодную воду, затолкал свои сомнения подальше и открыл дверь.

Ку лежал на кровати, подтянув ноги к груди и свернувшись в клубок, а поднос с едой стоял на прикроватном столике рядом, нетронутый. Чонгук приблизился медленно и тихо, однако когда он обошёл кровать, то обнаружил, что Ку не спал. Вместо этого он лежал и пустым взглядом смотрел в стену, не двигаясь с места. На приближение Чонгука он отреагировал лишь тем, что слабо дёрнулся, но даже не взглянул на него. Ку выглядел таким утомлённым, до крайней степени вымотанным, но ещё – пустым. По телу Чонгука побежали неприятные мурашки. Никогда ещё он не видел омегу таким.

Чонгук осторожно сел на кровать на некотором расстоянии от Ку, отчего тот всё-таки перевёл на него взгляд. Их глаза встретились на несколько долгих мгновений, и Чонгук подавил краткую волну дрожи, внутри опустилось что-то тяжёлое и холодное, потому что взгляд Ку – этот взгляд почти ничего не выражал, кроме всё той же пустоты. Совершенное отсутствие эмоций и хоть какой-то реакции.

Чонгук сухо сглотнул, силясь прорваться через эту непроницаемую безразличную пустоту, и тут Ку отвёл взгляд, вновь уставившись в стену. Омега едва уловимо дрожал, вдруг заметил Чонгук, но не от страха, а будто бы от холода. Наверняка он вот так лежал на этой кровати уже долгое время и вместе с тем не сделал ни единого движения, чтобы укрыться, когда начал замерзать.

Чонгук потянулся к лежавшему совсем рядом одеялу, и Ку сомкнул веки, будто готовясь к чему-то неизбежному. У Чонгука внутри тяжело перевернулась тошнота, но он всё-таки закончил начатое, натянул одеяло на дрожащего Ку, укрывая его.

– Может поешь что-нибудь? – тихо спросил Чонгук. Он чувствовал себя странно, не привык использовать настолько мягкий тон голоса, но понимал, что только так и мог говорить сейчас с Ку. Мягко, осторожно, тихо.

Ку вновь открыл глаза, но на Чонгука не взглянул, вновь уставившись в стену. На некоторое время между ними установилась тишина – тяжёлая, давящая, полная невысказанных вещей, – а потом Ку сказал так тихо, что Чонгук едва услышал:

– Я ведь так и умру здесь. – Тут он вновь прикрыл глаза, лицо его на миг отразило страдание, будто ему была невыносима сама мысль об этом. – Никогда не смогу больше увидеть родных. Буду твоей игрушкой, пока не наскучу, а потом – потом ты избавишься от меня.

Чонгук на миг застыл, поражённый этими словами и той отчаянной честностью, с которой они были сказаны.

– Я не собираюсь избавляться от тебя, – только и сказал он в ответ. Не знал, что ещё мог ответить на это вылившееся с губ омеги признание. Я несчастен, кричало оно. Ты сделал мне больно. Ты продолжаешь причинять мне боль.

Тут Ку опять взглянул на него, и от его взгляда Чонгук замер, даже не дыша.

– Прихлопнуть меня, как того шмеля, было бы милосерднее, – сказал Ку, после чего вновь отвёл от Чонгука глаза, будто не в силах на него глядеть.

Чонгук молча сидел рядом, переваривая сказанное. Это был первый совершенно честный диалог, что произошёл между ними с момента знакомства, и то, о чём Ку говорил… Чонгук не знал, что думать, правда не знал.

Он настолько погрузился в свои разрозненные, разлетающиеся в стороны мысли, что потерял счёт времени, и очнулся только когда в дверь спальни вдруг постучали.

– Господин Чон? – раздался по ту сторону голос Гёнхи. Чонгук прочистил горло и сказал:

– Входи.

Дверь приоткрылась, а затем Гёнхи неуверенно шагнула в комнату.

– Здесь, м-м, к вам гость. Я сказала, что вы заняты, но он был настойчив, и я…

– Я кажется чётко сказал, что никого не хочу видеть, – раздражённо прервал её Чонгук. В этот момент за дверью раздалось повелительное:

– Так, с меня хватит, – а затем в комнату шагнул его хён Сокджин собственной персоной. – Можешь быть свободна, – небрежно бросил он Гёнхи. Та неуверенно глянула на Чонгука и, получив от него хмурый кивок, удалилась, прикрыв за собой дверь.

– И что же было такого срочного, что ты не мог сообщить мне по телефону? – поинтересовался Чонгук, поворачиваясь к Джину и складывая руки на груди.

– Этот вопрос имел бы смысл, если бы ты отвечал на звонки, – фыркнул тот в ответ, ни разу не пристыженный.

Чонгуку захотелось утомлённо потереть переносицу. В последние два дня он отвратительно плохо спал, а во время бодрствования постоянно сбивался с мысли, отвлекался и становился ужасно рассеянным. И не то чтобы его нежелание никого видеть и ни с кем разговаривать было неожиданным после всего случившегося, но Сокджин ведь о произошедшем у озера не знал. И не узнает, твёрдо решил для себя Чонгук, а затем выдал ровное:

– Я уже говорил, что не могу быть доступен двадцать четыре часа в сутки.

– Говорил, – подтвердил Сокджин, – но к сожалению в нашей сфере деятельности если пропускаешь важные звонки от нужных людей и не следишь за ситуацией, то обычно оказываешься мёртвым.

На миг установилась тишина. Чонгук глядел на Джина тяжёлым взглядом, а тот предостерегающе глядел в ответ.

– Ты ведь и сам это знаешь, Гукки. Пока я прикрываю тебя, как могу, но это становится всё сложнее делать, когда ты сбрасываешь Намджуна посреди разговора, а со мной вообще беседует автоответчик.

Под смягчившимся взглядом хёна, который говорил, конечно, абсолютно правильные вещи, Чонгук выдохнул и расслабил плечи, прикрыл лицо руками, потёр его ими. Всё, чего Чонгуку сейчас хотелось – это уткнуться носом в шею своего омеги, безопасно укутать его в своих объятиях и уснуть – и вместе с тем это было последнее, что он мог позволить себе сделать. Он так ужасно устал. И ведь он мог винить во всём только себя – Чонгук сам, своими собственными руками всё разрушил.

Сокджин вздохнул. Это был тот его особый вздох, который означал, что он с мнимой неохотой брал на себя роль любимого хёна, тот вздох, который был направлен на одного только Чонгука, которого Сокджин чуть ли не вырастил и для которого Чонгук навсегда останется где-то внутри маленьким мальчиком.

– Ну, раз уж мой любимый донсэн попал в переплёт, придётся мне его вытаскивать, так ведь? – сказал Джин, после чего изменил свой тон на командующий и велел: – Покажи мне его.

Чонгук отнял руки от лица, чтобы взглянуть на Джина и, нахмурившись, спросить:

– Кого?

Хотя он кажется уже знал ответ на этот вопрос. Джин, судя по его невпечатленному виду, на недоумение Чонгука не купился.

– Ну как кого, Гукки? Конечно же омегу, на которую ты запечатлился.

Чонгук округлил глаза и немедля возразил:

– Я не запечатлился, – на что Сокджин вскинул уже обе брови.

– Ага, а я не твой хён. Показывай я сказал.

Чонгук неверяще выдохнул, но подвинулся на кровати и сказал:

– Ку, сядь.