[Запись 6] День 5, часть 1 — До середины Днепра. (1/2)

«После вчерашнего дня стало ясно, что Пустота меня никогда не оставит. Либо сгонит в могилу, либо я всё же доберусь до самого сокровенного во всей жизни — до правды. Правда всегда была самой важной вещью в жизни человека. Ведь тот, кто владеет правдой, тот владеет и разумами остальных, а значит — всем миром. Правда — самый простой способ доказать свою правоту, ведь является единственным таковым. Ложь, что является полным антиподом правде, тоже может сработать, однако, как говорят, шило в мешке не утаишь — рано или поздно твоя ложь раскроется, а ты будешь выставлен наглым и нахальным лжецом, если не хуже — тут уже зависит от масштаба твоей лжи. Но иногда, ложь — единственный выход, ведь правда, сколько бы она не приносила добра, приносит и зло, а всё из-за своей главной функции — рассказывать достоверную информацию, без капельки лжи. А вот она уже может выйти человеку и боком, тут зависит от правды. Мы получаем, что быть абсолютным лжецом, а также человеком, что молвит лишь правду — палки о двух концах, причём схожие по последствиям. Нужно уметь лгать, без этого умения ты никогда не выживешь в реальной жизни. Можно сколько угодно жить в своём мире, но надо понимать, что рано или поздно тебе надо будет выйти в реальность — часто жестокую и бессмысленную, но столь же необходимую, как человеку воздух — как человек может задержать дыхание и недолго прожить без кислорода, так и мы с вами может выбиться из привычного нам социума, но нам всё равно придётся возвращаться туда — в то место, где никакие мечты не помогут. Помогут лишь действия и холодный рассудок.

И это явно доказывают мои недавние свершения. Если бы не моя мания к исследованию неизвестности, то, возможно, всё могло бы выйти намного хуже. Или же… интересно, а что было бы, если меня бы не было? Вот так раз, и всё — нет человека. Или же интересное другое — что было, если бы я не рождался в принципе? Было бы всем лучше, или же реальность тех людей, с которыми я сейчас знаком, обернулась совсем другим сюжетным поворотом? Был бы Миша таким подавленным, если бы не факт моего выживания? Была ли Агния в таком состоянии, если бы не моё существование и недолгий, относительно моей жизни, роман с ней? Жаль, что ответить на эти вопросы я не могу — история не терпит сослагательного наклонения, ведь всё случилось так, как случилось, а мы лишь можем строить догадки, как было бы, если бы определённый элемент привычного течения жизни был бы изменён. Время…

Время, оно, скажем, само по себе антинаучно. Является явным столпом нашей вселенной, который создался ещё при Большом Взрыве, но… как объяснить его с научной точки зрения? Хотя, а зачем мне всё это? Зачем мне все эти высокие вопросы, когда я жажду лишь одного — спокойной жизни? Раньше я воспринимал её как простую рутину, но когда меня навестила Пустота… я стал воспринимать такую рутину, как дар. Дар, который позволяет мне не думать о других, а просто расслабиться, сделать перерыв для своего мозга, что и так слишком много работает и часто переутомляется. На что вообще я трачу свою жизнь?

Я трачу её на простое житие. Не на свершения, которые потом войдут в учебники истории, не на научные открытия и законы, не на свою карьеру — я трачу жизнь на сам факт жизни. Жизнь — она одна, и это всем известно. Она дана нам либо очень милостивым, но недальновидным Богом, либо очень жестоким и ненавидящим жизнь Дьяволом. Ведь жизнь, по своей природе, очень жестокая и бессмысленная — мы рождаемся в этом мире без особой цели, ведь должны выбрать её сами. Вот и мы всё своё время, что дали нам для пребывания на этой жалкой планете, идём за своей собственной целью, что часто оказывается лишь бликом лжи собственного сознания. И вот мы возвращаемся ко времени… Время, как много в этом простом, но столь странном и необъяснимом слове. У всего есть своё время, ведь всё когда-то обратится в небытие. Что мы, что наша галактика, что вся наша вселенная. Мы умрём, наша галактика распадётся, а вселенная — развеется на мельчайшие частицы до полного исчезновения, либо сожмётся в одну единую анти-сингулярность, как было при Большом Взрыве. И ведь неизвестно, что будет дальше — будет ли повторный Большой Взрыв? Будет ли повторное зарождение вселенной, или это была одноразовая акция? А если и будет повтор, то будут ли там законы, что прижились в этой вселенной, а самое главное — зародится ли на одной из планет жизнь?

Хотя, что до нас… мы с вами до этого не доживём. Миллиарды и миллиарды лет отделяют наш век до кончины вселенной. Человечество, возможно, не доживёт даже до смерти Солнца, а если и доживёт, то придётся искать себе новую колыбель. Рано или поздно это произойдёт — Земля, наша родная сине-зелёная планета, умрёт. Ресурсы кончатся, земля будет испепелена ракетами, а вода будет загрязнена отходами промышленных станций. И нам, всему человечеству, придётся искать себе новый дом, ещё даже не зная, что возможно мы погубили единственную такую планету. Хотя, это глупо так говорить — Земля не единственная в таком роде, это точно. Но вопрос в другом — насколько долго займут экспедиции в дальние центры галактики? Возможно, к этому моменту и никакого человечества не будет…

Сколько бы я не думал о человеческой жестокости, но я слишком мало думаю об индивидуальности людей, как личностей. И тем более, зачем? Каждый человек уникален, спору нет, но сейчас, в эпоху перемен, индивидуальность отходит на второй план. И только лишь самые волевые и сильные могут позволить себе отличаться от серой массы, ведя её в праведный бой. И каким бы человечество не было жестоким, я знаю одно — мы не доживём до конца вселенной. Мы убьём друг друга до конца, ведь человек начал своё существование с войны между племенами за жизнь, а закончит тоже войной — только вот за что и чем? Эйнштейн говорил, что четвёртая мировая будет вестись палками и камнями, настолько сильна будет деградация общества. Однако, до этого надо ещё дожить, а мы такой роскошью обделены. Родившиеся на стыке поколений, пережившие ужасные войны и мировые кризисы, готовые пережить ещё и гражданскую войну… Слишком поздно для исследования Земли, слишком рано для исследования космоса — мы лишь готовим плацдарм для наших далёких потомков, стоя на таком же, что подготовили наши дедушки и бабушки. Жизнь циклична и проста, но одновременно такая противоречивая и сложная… а всё, что надо сделать, ради того, чтобы открыть эту сторону жизни — открыть глаза. Нет, не физические, а глаза разума. Понять, что всё же такое жизнь.

В последнее время, глядя на все эти альтернативные вселенные… «эндстримы», как их называет Алексей, задумался о том, какова вообще их природа? Нет, я, конечно, понимаю, что добрая часть моей цели по добыче правды чёрными нитками сшита с другими тайнами этой загадочной Пустоты, в том числе и с тайной эндстримов, но… Если есть «альтернативная вселенная», то кто же оригинал? Сложный вопрос. Я видел уже две таких вселенных, все они были… подозрительно знакомы мне. Очень подозрительно. Каждый эндстрим я испытывал странное чувство дежавю, будто где-то это уже видел. Хотя, это же реальности, альтернативные моей реальности, что я вообще стал удивляться? И всё же было странно то, что я смутно помнил некоторые моменты. Будто, раньше переживал всё это, но… Так-так, это уже совсем в рамки бреда шизофреника переходит. Стоит пока ограничиться теорией, что моя вселенная — оригинал, остальные — альтернативы. Всё, тема закрыта… пока что.

И мне снова сегодня приснился сон. Однако, как я и говорил, Пустота меня не отпустит. Да и я её особо отпускать не хочу, по крайней мере сейчас, пока жажда правды всё ещё пылает в моей голове. И это было понятно ещё с первой нашей встречей, после бури. Это не просто какая-то аномалия или неисправность моего сознания, а массовое явление, но… кто за этим стоит? Кто же стоит за созданием этого пограничного, как говорит экс-бригадирша Юлька, измерения? Поэтому я вновь и вновь пытаюсь найти ответы на свои вопросы, прямиком в пучине — прямиком в Пустоте. И я знал, что сон, который мне сейчас приснился, явно не простой — как и в прошлый раз, в нём замешана Пустота.

— …через тридцать метров, поверните направо.

Окраины ночного Ижевска. Яркие полуночные огни смешивались в единого светлячка, что назойливо мелькал в зеркале заднего вида. Спокойно крутя руль, изредка переключая скорости, я ехал в абсолютное никуда. Тратил бензин без особой на то цели, просто решил прокатиться по ночному городу, чувствуя атмосферу спящего Ижевска и пылающих неоновых огней, ровно, как и многие другие автолюбители, что были со мной на одной трассе. Необыкновенный ночной дух, что другими словами не передать — одна из оружейных и автостроительных столиц России спит, а я, как и многие другие отрешённые от жизни люди, нет. Я любил подобные поездки, ведь в них не было особой цели. Тебе не надо было торопиться, тебе не надо было особо следовать маршруту, лишь ехать туда, куда глаза глядят, и куда сердце прикажет.

— Прекрасное радио, радио — «Э-ле-ктро-восто-о-ок»! — в старой магнитоле промелькнуло начало эфира радиостанции, известной своей направленностью и транслированием электронной музыки. Иногда казалось, что специально для таких «ночных путников», каким я и был. — Ну что, дорогие автолюбители, с вами ваше ночное радио — «Электровосток»! Думаю, никто не любит длинных вступлений, поэтому, с места в карьер — песня «Вечерний вызов», ваш любимый рэтро-вейв!

И машину заполнила смесь электронной мелодии и такой же тягучей, как смола, тоски. Тоски по несбывшемуся будущему и мечтам, что были разбиты в прах суровой реальностью. Быть может, и в крови у русского народа тоска вшита, а может её вшили в нас уже после, но тот факт, что эти безжизненные хрущёвки и контрастирующие с ними неоновые огни магазинов и вывесок, а также свет далёких фар, наводил некую тоску, был фактом. Фактом неоспоримым и истинным, чего редко встретишь. Хотя, условный житель Москвы просто рассмеётся нам прямо в лицо, но все мы знаем, что истинное лицо государства складывается из лица провинций и столиц, а в ситуации с Россией оное будет, мягко скажем, своеобразное. С одной стороны, богатая и красивая Москва, впечатляющая своими видами, или тот же Петербург — как-никак, культурная столица страны, несмотря на репутацию «города криминала» и «Расчленинграда», а с другой стороны — обычные города, застланные человейниками с аварийным состоянием, что вот-вот готовы были рухнуть. И это наводило определённое настроение, которое явно ни с чем не спутаешь.

Вдалеке, при свете ночных фар, мелькая средь городского неона, я заметил человека, что искал себе попутчика, обычный путешественник автостопом. Вытянув руку, тот в другой руке держал портфельную наплечную сумку, что периодически зацеплялась за его длинное, доходящее до колен, расстёгнутое лёгкое пальто. Мой фасон и размерчик, что я заметил. Но вот беда, все его игнорировали, поэтому, как бы я не хотел доехать этот путь в тишине, я решил поинтересоваться, куда же он хочет держать путь, а если нам по пути, то так и быть — помочь.

Постепенно сбавляя скорость, я остановил свою ласточку рядом с ним, а затем, открыв окно, спросил:

— Куда путь держишь?

Тот, наклонившись, достал из своей сумки блокнот и ручку, затем — что-то записал, а после показал мне. Надпись гласила «Ижевск, ул. Кирова».

— Ну, заходи, чудак. Нам по пути.

Пассажир открыл дверцу в салон, а как залез и пристегнулся, закрыл дверь и принялся смиренно ждать. А я, чуть сложив руки на баранке, провалился в своё сознание. Думал о многом… например, к чему мне снится этот сон. Если так подумать, то каждый сон имеет свой смысл, своё значение. Не бывает бессмысленных снов, или же тех, которые появились просто из-за факта спящего состояния. Сны — такая штука, которую сложно объяснить научно, как и сложно сказать, что их вызывает, но ясно одно — сны даны нам, людям, не просто так. А вот зачем — разгадать невозможно, по крайней мере, на нашей стадии развития как цивилизации. Интересно, а является ли это новым эндстримом? Или это лишь сон? Включать мне свою думалку или нет, хм-м… вопрос хороший. Хотя, а когда у меня выключалась-то эта думалка? Верно, никогда.

— Сразу говорю, курить воспрещается. — сказал я, развернувшись и глядя на него. Он чем-то даже напоминал меня, похожее лицо, растрёпанные волосы. — Музыка устраивает или сменить?

Тот вновь достал блокнот, что-то начал писать, причём довольно-таки аккуратным подчерком. Я всегда удивлялся людям, которые могут так сохранить баланс, чтобы писать аккуратно, не имея какой-либо опоры. У меня, по крайней мере, всегда получались каракули… «Включите рок-музыку, спасибо.» Ну, хоть я и был настроен под электронщину, можно и включить что-нибудь из ранних российских шлягеров, начала, эдак, девяностых.

Чуть пролистав список доступных радиостанций, я остановился на ней.

— На связи радиостанция «РОКовой момент», а сегодня мы будем вспоминать классиков своего жанра, — сказал ведущий на станции, — песня «Вечная Осень» от исполнителя Егора Зимова!

— Подойдёт?

Попутчик кивнул, а значит, можно было начинать движение. Чуть заводя машину назад, я вновь выехал на трассу. Переключил скорость, можно и дальше ехать. Ехать по полупустой трассе с такими же автолюбителями. Средь неоновых вывесок и ночных фонарей, сквозь ночное пространство и сонный город на чёрном, с редкими вкраплениями красного и белого цветов, ГАЗ-14 «Чайка», доставшийся мне от моего отца и имеющий собственное прозвище «Бархатный Снегирь», а всё из-за раскраски.

— Я вот одного понять не могу, ты чего так говоришь?

А он, дабы не отвлекать меня от поездки, включил телефон и в переводчике забил текст, а после говорилка сама всё озвучила за него.

— Я немой. Благодарю за понимание.

Вот это, я понимаю, сюрприз. Немой пассажир, с такими я ещё не работал. Да в принципе, я особо попутчиков развозить не люблю, в особенности на таких ночных заездах. Ну, а если по пути — то чего не помочь человеку?

— А у тебя как, врождённое это? Или как?

Вопрос был глупый, но всё-таки, немой попутчик на это ответил, чуть обнажив свою шею, которую до этого закрывал воротник свитера — на ней красовался шрам. Так мимолётно и прошло пол часа нашей ночной поездки, а мы были примерно у цели.

— Куда тебя высадить, хлопчик?

Он показал примерное направление, а я развернул автомобиль, аккуратно подъезжая к тому месту, которое указал попутчик. Высадив его, я заметил за ним мелкую странность — пока он высаживался, он достал из своей сумки старенькую карнавальную маску — чёрную, с одним глазом, в форме птицы. Я и решил спросить, что это за предмет инвентаря.

— Ты слышал об эндстримах? — поначалу, мне показалось, что это был глюк говорилки, но именно это он напечатал. Об эндстримах. Это был точно сон, либо ещё одна Пустотная аномалия.

— А ты откуда знаешь о них, друже?

И вмиг, всё закрутилось в едином вихре, а закрытый глаз его маски засветился белым светом, образуя тот самый столп, который каждый раз телепортировал меня из пограничного измерения в альтернативное. Реальность начала рушиться, подобно моему вчерашнему сну, а я, через несколько секунд, вновь оказался в Пустоте.

Попутчик, которого я отвёз, раскинул руки в позе вознесения, а после — чуть подлетел ко мне, решаясь поговорить тет-а-тет.

— Проводники о тебе много рассказывали. Возможно, ты подойдёшь для наших планов, как и несколько других полярников. — не открывая рта, говорил он. Хотя, скорее, говорили странные голоса на фоне, те же самые, что постоянно встречались в моих видениях, ведь эта персона всё ещё была немой. И вновь пошёл смертельный цокот часов, который встречался мне вчера, в другой реальности…

— Кто ты такой?

— Называй меня «Тамада». И я — одна из тех причин, почему ты здесь.

— И каковы же остальные?

— Одна из них — ты сам, не будь твоего любопытства, как ты и сам много раз подмечал, ты бы и не оказался в таких ситуациях. Другая же — вне моей юрисдикции.

Валериан пытался осознать всё то, что сейчас видел, однако, был прерван Тамадой.

— Не надо пытаться осмыслить то, что находится вне твоего сознания, полярник. Если хочешь ответов — задавай вопросы, но не мне, а самому себе.

Вмиг, Пустота осветилась ярким светом, однако, меня не перенесло в другую реальность — сзади были видны тысячи людей в масках, с горящими белыми глазами, что освещали их лики. Причём, люди совершенно разношёрстные. То в костюмах, то в куртках, то в спецовке — разнообразие одежды было пугающе завораживающим. Но ещё более пугали эти маски. Люди, что скрывали свои настоящие лица за маскарадными масками, порой напоминавших животных. Все они стояли, ничего не делая, на фоне возвышающегося Тамады. Меня пугала одна вещь — все эти люди были… будто знакомы мне. Нет, я не помнил их и никогда не знал, но при взгляде на каждого мой мозг начинает пульсировать, что-то пытаясь-таки вспомнить. Странно…

— Однако, ответ на один вопрос я всё же могу дать. Кто я такой? Я — существо вне пространства и времени, Тамада. Люди, что ты видишь — мои последователи. Более тебе знать нельзя.

Ещё больше информации… Это значит, что он — какое-то существо вне пространства и времени, судя по его словам? Тогда чем он отличается от Проводников? А может, он наоборот ими командует? Надо задать этот вопрос.

— То есть… — сказал я, призадумавшись. — Ты, в каком-то роде, местный злодей? А Проводники — это твои шестёрки?

На эти слова, Тамада вновь блеснул белым светом из глаз своей маски, а после — ухмыльнулся. Напряжение часов увеличивалось, а его стук становился всё более невыносимым.

— Я такой же злодей, как и ты, Валериан. Между нами много общего. Я преследую цели, которые будут выгодны мне, разве ты так не делаешь? Задумайся об этом. С Проводниками я никак не связан — они вне зоны моего контроля, что печалит.

— Но… все же вы телепортируете меня в эту Пустоту, вы явно связаны! Да и я делаю этого ради других, а не ради себя.

— Ты так в этом уверен, полярник? Я уверен, что если бы Алексей не сказал тебе о том, что твоя судьба зависит от выживания твоих друзей, то все бы твои игры в героя и детектива не зашли слишком далеко, остановившись после смерти Андрея Кошко.

И тут, я задумался… Действительно, а стал бы я помогать своим друзьям, если бы от этого не зависел факт моей жизни? Я далеко не альтруист — я не умею помогать бескорыстно, всегда должна быть моя выгода. И ведь правда, привело бы это всё именно к тем последствиям, если не было бы опасности за свою жизнь? А может, я просто вмешиваюсь в простое течение вещей, меняя то, что уже предначертано? Вдруг, мои старания — лишь пыль, а я — лишь пешка? Вдруг я вообще не оригинал?

— Я рад, что ты об этом задумался. — Тамада, а если быть точнее, то голоса, которые говорят за него, усилили свой натиск.

— Но всё же… зачем именно меня?

— Именно тебя? — переспросил Тамада, более из цели начать свой монолог, нежели реально спросить. — Тебя никто не выбирал. Область поражения — вся Антарктида, даже вне её. Намного дальше, за рамками всего. Но лишь немногие, подобные тебе, приблизились к разгадке, что мне и нужно.

— Но всё же… КТО ТЫ ТАКОЙ И ЗАЧЕМ Я ЗДЕСЬ?

Ход часов становился более ужасающим и монументальным, усиливая каждый поворот стрелки для восприятия.

— Не кричи, можно же поговорить, как разумное существо с другим разумным существом, тем более, раз мы так схожи… во многом. Крик лишь отвлекает мозг, являясь последствием ненужных эмоций. Цель пребывания, как и моя сущность, тебя волновать не должны. Просто делай то, что делал — так будет проще нам обоим. Могу сказать лишь одно — сегодня будет весёлый день.

Из его маски вырвался луч света, что прорезал Пустоту и охватил всё моё зрение болезненной белизной, что давила на глаза так же сильно, как удар кувалды по наковальне. А если быть точнее, то удар принял всего лишь один глаз…»

Время возвращаться в серую, не обременённую неоновыми ночными красками и одноглазую жизнь. Как бы Валериан не хотел оставаться в мире сновидений чуть подольше, но теперь для него снов не существовало — каждый сон был знамением Пустоты. А каждая встреча в Пустоте с кем-либо оставляла свой, собственный и неповторимый отпечаток на полярнике, будь то встреча с этим Тамадой, или же встреча с самим собой. Настоящим собой. Личностью, которая значительно отличалась от настоящего Валериана — личность, что не прошла послевоенную реабилитацию, оставшись с не заживлёнными шрамами и испорченной психикой.

Открыв глаза, он никого не обнаружил — никто с утра его не встречал, ни Алексей, ни Юлька, никто. Лишь скучный потолок и вид его захудалой каюты. Большой контраст, если сравнивать с неоновым ночным Ижевском, что весело отблёскивал в зеркале заднего вида. Серая реальность, что была основой жизни человека, никуда не денется — лишь при смерти можно сбросить оковы реальности, растворившись в вечном ничто.

Валериан иногда думал, что он делает что-то в своей жизни не так. Вот, вроде, он исполняет свои прямые обязанности — работа на станции, а также имеет хобби и свою семью, но… это не приносит ему счастья. Лихие годы, что были испорчены войной, уже позади — дальше только старение. Он никогда не думал о старости, как о скорой перспективе, хотя, тут правильнее было бы слово «смерть». Ведь именно смерть угрожала полярнику больше всего, а сам Валериан старался не думать об этом. Каждому человеку будет сложно представить, что он вдруг, однажды, перестанет существовать. Что его сердце перестанет биться, что его разум угаснет навсегда, а сам он не сможет и слова вымолвить, оставшись в вечном сне, закопанный в сыру землю. Именно из-за страха смерти люди создали религию — умирать легче, когда знаешь, что после старухи с косой тебя ждёт не беспросветная и бесконечная пустота небытия, а райский сад, где души находят своё вечное умиротворение.

Но… каждый раз, когда речь заходит о смерти, Валериана бросает в дрожь. Он не может представить себе то, что однажды его не станет. И что самое страшное, это ждёт каждую живую тварь, что обитает в нашей вселенной. Жизнь негуманна в своей теории. Но за то время, что отведено нам на этом свете, надо сделать что-то такое, чтобы твоё имя помнили ещё долгие времена. Достичь этой цели можно разными способами, но Валериан решил воплотить свою мечту в написании книги, научная фантастика, как он и любил. Но смотря вдаль, Валериан понимал — никому не нужны его книги, а дата его социальной смерти будет совпадать с биологической. Может, кто-то и будет его ещё помнить, но явно не так, чтобы записывать его имя в учебники. Вот так и пролетает жизнь обычного человека — быстро, жестоко и абсолютно печально.

Полярник встал с кровати и посмотрелся в зеркало, что висело на одной из стен каюты. Всё тот же полярник, но… следы Пустоты явно проглядывались. Шрам на руке от клинка самоубийцы, мешки под глазами из-за сбившегося режима сна и большого стресса, единственный усталый глаз, да и метка на руке — Пустота точно его не отпустит, пока чего-то от него, или от других полярников, что также решили пойти в самую пучину, не добьётся. Умывшись, почистив зубы старой щёткой, Валериан вновь встал около зеркала.

«Интересно, а каков смысл моей жизни? Каков смысл всех тех испытаний войной, дружбой, смертями и Пустотой, что подготовила для меня жизнь? А может, это и вовсе не жизнь мне их подготовила, а кто-нибудь ещё, кто-то более могущественный, что за рамками всех возможных измерений, за границами человеческого сознания… Но, возвращаясь к людским вопросам, то у меня давно крутится один такой.

В чём же смысл жизни? Вот, в чём смысл того, что я по утрам умываюсь, привожу в себя в порядок? Зачем мне общаться с людьми? Зачем мне жить? Ради какой цели мне дали столь прекрасный дар, одновременно являющийся моим самым страшным проклятием — жизнь? Зачем я сюда пришёл, ради какой цели? Ведь у каждого живого существа есть своя цель, то, ради чего он живёт и готов прожить эту жизнь. У меня же такой цели… нет, совру, если скажу «нет». Моя семья. Семья, что уже расширила свои границы. Раньше я считал своей семью лишь отца, без советов которого я бы сгинул, сбросился где-нибудь с моста, повесился бы, вскрылся… Затем, в моей жизни появилась Женька. Быстро закрутившийся роман позволил мне отвлечься от проблем послевоенной реабилитации. Затем — сын, а теперь… Мои друзья. А после… один неприятный эпизод, который я стараюсь забыть. Но всё же… Они стали мне, как родные. Миша, Максим, Костя… да и наконец, Агния. Без них всё-таки я не был бы тем, кем являюсь. Моё окружение создаёт меня, а не я сам. И меня это одновременно пугает, но и успокаивает — ведь таков природный ход вещей, а значит, зачем мне менять его? Однако, если их не станет, то не станет и меня. Алексей был прав — без моих друзей нет и меня.

Мои теории могут составляться бесконечно, но меня пугает факт того, что я… почему-то опять испытываю чувство дежавю. Будто я уже просыпался с такими мыслями, в этой же обстановке, делал абсолютно те же действия, но в какой-то другой обёртке. Слова Тамады ещё больше загоняли меня в тупик… Что же есть правда? А вдруг, вся моя правда — это лишь ложь, что кажется мне правдой? Вдруг… у меня и смысла нет?

Так в чём же смысл жизни? Может быть, в самой жизни? В наслаждении того, что ты можешь существовать на этой бренной, медленными шажками движущейся к своей смерти, планете? Скорее всего, это так и есть. Но так было бы слишком просто. Ну, или же моя мания зашла слишком далеко, а правда, на самом деле, была намного ближе, чем я думал…»

Валериан взглянул на свой дневник — ту вещь, которой он мог рассказать все свои тайны. Его личная летопись. Но, почему бы не рассказать всё своим друзьям? У него их не было. Да, были пародии на друзей — Зебрин и Крестов, они помогали ему во всех его начинаниях, но сам Валериан чувствовал, что они не настоящие. И как оказалось, он был прав, по крайней мере, с Крестовым уж точно — результат виден невооружённым глазом, Миша смирился со своим прошлым и забыл про бремя ПТСР, вновь став настоящим другом. А вот будет ли такое же с Зёброй? Поживём, увидим…

Плохой кофе из пакетика, с которого и продолжается пробуждение полярника. И оно действительно было плохим, уж если сравнивать с тем, которое подавали на Большой Земле. Тусклый, чуть мерцающий цвет настольной лампы освещал всё ещё тёмную каюту. Время было ранее, так что можно было что-нибудь сделать. А самому Валериану хотелось поговорить с Агнией. Просто поговорить, по душам, как они это делали раньше, ещё в детстве.

«Всё ещё вспоминаю те времена беззаботного детства. Мы с Агнией качались на качелях, попутно разговаривая. И как-то разговор наш зашёл в степь утрат. Я не помню, каким образом мы вышли на эту тему, будто самопроизвольно и непринуждённо. Хотя, нет… помню. Тогда у меня умер дядя, а я впервые узнал, что такое «смерть» по-настоящему. Но я был вовсе не в печали, я просто чувствовал безысходность, понимая, что со мной будет точно такое же, когда-то, может, нескоро, но будет. И теперь, стоя на обрыве смерти, когда в любой момент моя жизнь может оборваться из-за различных обстоятельств, и когда мы с Агнией вновь встретились… я вспоминаю этот разговор. И её фразу… что-то по типу «Таков размеренный ход жизни, Валериан. Одни приходят на смену другим, это нормально. Надо принять это. Просто прими это, как факт, который, к сожалению, ничем не оспоришь. Всё имеет своё начало и свой конец, ведь если бы не имело, то всё было бы слишком по-другому, чтобы мы могли там жить». Кто бы знал, что эта простая мудрость так мне потом пригодиться. И всё-таки, какая же это правда… Надо просто принимать смерти как факт. Это случилось, человека уже не вернуть — надо просто смириться с этим. Погоревали и хватит.»

Но всё же, надо перестать тосковать по-прошлому. Надо перестать тосковать и выйти в свет, что Валериан и сделал — быстренько собравшись, он побрёл по металлическим коридорам станции, что казалось мертвецки серой. Ни одного полярника, просто коридоры. Валериан, что был наедине с такой мертвецкой станцией… Средь серых коридоров, медленным шагом проходя сквозь жилые комплексы, Валериан представил, что он — последний полярник на этой станции. Пустая станция с единственным на ней жителем, отчаявшимся в жизни…

М-да, его меланхолию выветрить невозможно. Всё ещё вспоминая тот яркий сон ночных огней, сравнивая его с серой и пустой реальностью, можно было понять, что человеческому сознанию свойственно идеализировать что-либо. Будь-то прошлое, недалёкое, а может и далёкое будущее и сотни других вещей, даже страны и их политические режимы, что явно доказывает любовь молодёжи к СССР или Империи, при которых они, естественно, даже и не жили. Всё из-за того, что это, в большинстве случаев, самые яркие воспоминания или рассказы, что запоминает мозг. А как раньше и говорилось, мозгу свойственно идеализировать самые запоминающиеся вещи, даже если в реальности всё было совсем не так. Ведь мы храним память о своих лучших деньках, даже когда лица стираются из наших воспоминаний. Память остаётся, даже когда у нас отбирают всё остальное.

Но настало время сбросить маску меланхолика, что любил пофилософствовать с поводом или без — Валериан уже вышел в люди. Делать было нечего, никого не было слышно — станция действительно спала. Поэтому, Валериан решил сходить в местную генераторную комнату, дабы проверить, поставили ли новый генератор. И действительно, повидавшую виды машину поменяли на другую модель, что только что сошла с конвейера. Странно, а Валериан думал, что поставки будут завтра. Скорее всего, сегодня приплывут ещё несколько грузовых кораблей с припасами и материалами. Возможно, что даже какие-нибудь важные люди приплывут.

«Ну, прощай, старинный друг — тебя погубила беспечность одного полосатого полярника. А так, жил бы, да жил…»

Зато, Валериана отмажут от работы над новым генератором — модель была незнакома ему. Просмотрев комнату и поняв, что ничего не изменилось, он посмотрел на висящие на стене счётчики — что-то сильно ело электроэнергию. Возможно, это неисправность самого генератора, что ещё не был должным образом настроен, а возможно, что кто-то действительно злоупотреблял столь драгоценным ресурсом. И Валериану, как истинному стражу рационального использования электроэнергии, захотелось узнать причину столь быстрого хода счётчиков.

Проштудировав блок, видно ничего не было — следов какого-либо нарушения не наблюдалось. Ровно до того момента, как в помещении одной из лабораторий кибернетики не послышалась явная ругань, а также звук упавшего металлического предмета.

— Кур-р-рва, что ты наделал, сырок штопаный?! — за дверью послышался раздражённый женский голос, что был подозрительно знаком. А также мило картавил.

— Шура! Собери всю эту хрэнь воедино, она опять бесчинствует! Мы на гхрани вымирания! — «гэкающий» голос, что был слышен за дверью, обращался к некому «Шуре».

— О, мой Боже… почему с вами так трудно работать… — за стеной послышался голос с лёгким акцентом, однако, пока что неизвестно каким.

Ругань продолжалась, а Валериан, бесцеремонно и нахально, попытался проникнуть в обитель этих троих техников. Однако, предательский скрип двери выдал шпиона — Валериан ещё никогда так не был близок к провалу. Перед ним предстала картина — несколько стоящих в ряд верстаков, несколько закрытых дверей, развешанные советские плакаты и несколько столов с оборудованием, а также три человека, один из которых быстро убежал в кладовку с ещё одной промелькнувшей фигурой. А вот её Валериан рассмотреть не успел.

— Здраво… Стучаться не учили, друже? — сказал высокий человек с вытянутым и худощавым лицом и сварочными очками, имея лёгкий акцент.

А другой же, блондинчик, засуетился, осмотрелся по сторонам, после — подошёл к полярнику и посмотрел прямо в лицо. А затем, громко рассмеявшись и хлопнув себя по коленке, протянул руку.

— Так ты этот, Валериан, ха-ха! О тебе мне рассказывали, эт’ да! — а этот, более коренастый техник, имел привычку проглатывать окончания слов, помимо «гэканья», однако до маразма Блюра это не доходило, говорил вполне чётко, пусть и окончания собирали свои чемоданы, уезжая в далёкие странствия. — Рад знакомству, мужик! Меня Игхорьком звать, а егхо — Сашком, — тот указал на своего уставшего друга, — а третьегхо члена команды ты сейчас увидишь, если она, конечно, не раздерёт нас в клочья…

Круто, ещё больше женщин… А может, это была Агния или Алиса? Вариант с Евой был настолько смешон, что и рассматривать не стоит. А вот насчёт первых двух — вполне возможно, хоть и маловероятно.

— Что-ж, — начал Валериан, прогуливаясь по мастерской, — чего так сильно тратим электричество, да ещё и в такую рань?

Игорь уже было хотел ответить, но Александр решил вмешаться в разговор.

— Друже, если бы ты видел, над чем мы тут радимо, то вопросов не задавал. — Ничего не понял, но очень интересно. И это что-то на сербском. Тот повёл Валериана в другую комнату, которая до этого была закрыта. А там, посреди медицинского оборудования, лежал раненый Бархан — всё ещё имея сигнал жизни, техники пытались его починить.

— Он сейчас в плачевном состоянии, — добавил подошедший Игорь, — но мы поддерживаем его жизненный сигхнал в… стабильном состоянии. Насколько это подобает подобным… людям.

Бархан лежал неподвижно, а его окуляр был погасшим. Отсутствовали импланты рук, повсеместно имелись разного рода бинты и швы, а его головной имплант был сильно повреждён — в некоторых выступающих местах смят, краска слезла, а окуляр, как и говорилось раньше — погас и разбит.

— По крайней мере, если бы не вы со своей своевременной помощью, — начал Александр, — то вряд ли наше чудо техники когда-либо ожило, а сейчас есть все шансы. Сейчас мы работаем параллельно над ещё одним проектом, что…!

Его прервали шаги, что быстро приближались к комнате. Вероятно, это третий голос, который было слышно ещё за дверью, но когда Валериан узнал, что это была…

— Валериан…! — раздражённый женский голос, преисполненный ненавистью, явно дал понять, что это за девушка. — Что… ты… здесь… делаешь?!

Перед полярником стояла Ева Грачевская, в халате и с рулоном чертежей в руках. А её лицо, как бы это ни было предсказуемо, было смесью смущённости и ненависти к полярнику, что зашёл на огонёк не в то время.

— Серьёзно, Ева?

А та скорчила обиженную мордашку, а после — скрестила руки на груди, гордо смотря куда-то вверх.

— Да, я! А что?! Я вообще-то на генетика училась, вот помогаю этому… — следующие слова она проговорила с особой ненавистью, смакуя её на каждом слове. –…интернационалу.

Простояв ещё так некоторое время, на лице Евы ещё более проявился смущённый румянец, а сама она смотрела куда-то в пол.

— Ладно, кулибины… — Валериан уже раздумывал уходить, приоткрывая дверь. — Тогда я к вам попозже загляну, а пока…!

Как вдруг, из кладовки внезапно послышались стуки, а Ева неожиданно вскочила и начала подпирать дверь, дабы та случайно не открылась.

— Хотя, знаете? — с ухмылкой злобного гения, Валериан развернулся в противоположную сторону от двери и направился к кладовке. — А что это вы там прячете, м-мм?

— Не твоё собачье дело, иди куда шёл, нам и без тебя…! — Ева, как всегда, раздражённо фыркнула Валериану, изредка прерывая свою речь на особо мощные толчки с обратной стороны кладовки. –… нам и без тебя хорошо… здесь…!

Но дверь всё-таки не выдержала и открылась, а Ева практически упала — Валериан вновь смог её вовремя подхватить, как в тот раз в библиотеке, спасая от неизбежного столкновения с землёй. Очки, благо, не разбились.

— Гравитация, бессердечная ты сволочь… — проговорила Ева, оправляясь от толчка в спину, пока не заметила, кто её снова спас. — Убери эту нахально-довольную рожу со своего лица, вшивая интеллигенция! Я не просила о помощи, я могла бы и сама!

Вновь включила обиженную, закатив глаза и скрестив руки на груди, однако, она совсем позабыла про то, что должна была скрывать содержимое кладовки. И вот, из темноты кладовки послышался приятный женский, с нотками механики, голос.

— Лаборатория приветствует своего нового гостя!

Два зелёных глаза загорелись из темноты, а после, выхаживая лёгкими шагами по кафельному полу, из кладовки вышел… робот. Девушка-робот, ростом чуть меньше, чем Ева. Полностью покрыта белыми пластинами, а на лице были два ярко-зелёных, практически изумрудных окуляра. Также, что характерно, была имитация каре с помощью того же материала. Во лбу горел ярко-зелёный модуль, а по всей голове были ещё четыре таких же, соединённых вместе некой «тиарой». Причём, один из модулей был сильно потёрт и потрёпан. Видимого рта у этой модели, судя по всему, не было. Что характерно, это всё напоминало ретрофутуристические представления о роботах-андроидах.

Как итог — Миловидный робот, действительно похожий на человека, пусть и не полностью его повторяет, хотя бы из-за отсутствия искусственной кожи и из-за того факта, что компьютерная барышня не носит одежды — скрывать особо нечего.

— Приветствуем в лаборатории, Валериан Ледников! Я — прототип андроида LNA-87, что расшифровывается, как «Light Northern Android», на русский переводится как «Лёгкий Северный Андроид». Но Вы можете звать меня Леной!

Стоп, «северный»? Кажется, либо это специально так, либо она перепутала полюса Земли. Валериан обернулся к светилам науки, как бы вопрошая, «и что это за чудо техники?», но не успел полярник задать соответствующий вопрос, как тон Лены сменился, а сама она перешла в шутливую манеру.

— Видел бы ты своё лицо, Валя! Ничего, спокуха, братуха! — такие слова слышать от андроида, который секунду назад говорил вежливо и аккуратно, а теперь говорит, словно её характер был списан с Алисы, столь же шутливо и несерьёзно, было немного неожиданно. — Просто у вас в теперь команде робот с очень интересными функциями. Конечно, не такими, как у другой консервной банки, что лежит в противоположном помещении, но тоже ничего! Кстати…

Из головы Лены вылезла маленькая камера и зелёными лучами просканировала Валериана, особо заострив внимание на имплантах.

— Так ты — один из нас! Крутые протезы, бро!

Андроид встал на цыпочки и попытался дать кулачок, на что двуметровый Валериан, как добродушный великан, решил спуститься до уровней роста гномов и отреагировать на такие попытки подружиться.

— А теперь, можно я задам вопрос… — Валериан оглядывал лабораторию и трёх техников. — … Каким образом вы её создали? Как? Я понимаю, Бархан — он киборг, но… как вы смогли сделать настоящего робота с искусственным, вашу Машу, интеллектом!

На этот вопрос решила ответить сама Лена.

— Каким образом? Этим троим предоставили вот… это! — Лена обнажила своё внутреннее строение, раскрыв пластины на груди и во лбу. — Неожиданно, правда? Арктиум, чистый Арктиум! Он и питает мои системы. Остальное же — дело техзадания, инженерной смекалочки и пяти грамм водки!

— Ладно, допустим… а искусственный интеллект как прописали?

В разговор вмешался, как ясно было из слов Евы, серб Александр.

— Нам, это-о… предоставили данные с микросхем имплантов, подобных импланту Бархана. В сочетании с энергией, что давал кристалл… так и смогли. Даже сделали больше, чем планировали. Бета-тест прошёл не очень удачно, но после мы распределили нагрузку на несколько отдельных модулей. Остальное — техническая тайна, не можем разглашать.

— М-да, эта ваша Лена не перестаёт удивлять… — Валериан вздохнул, перебросив свой взгляд на комнату с Барханом. — А что там у нашего киборга, смогли найти способ его включения?

И тут, неожиданно, в разговор включилась Ева, причём даже не с сильно раздражённым голосом.

— Физические повреждения ему залатали медики, возможно бы даже помог твой любимый Атлас, если бы у вас не случился тот разговорчик тет-а-тет. — Ева хитро ухмыльнулась, а Валериан же был чуть смущён. Обычно всё наоборот! — Над имплантами мы ещё не закончили работу, а Ленка нам помогает. Однако, как его привести его в сознание — неизвестно.

Атмосфера в лаборатории становилась всё более напряжённой, Ева, к счастью, престала строить из себя кусок бесконечного гнева, Шура зевал от скуки, а Игорь переглядывался между этими двоими. Единственная, что чувствовала себя в этой ситуации вполне комфортно — Ленка, что блистала своими большими зелёными окулярами.

Валериан немного подумал. Если Бархан, как и Лена, работает на Арктиуме, то значит…

— Господа, у меня появилась гипотеза. — Валериан поднял свою голову на Ленку, что облокотилась на одну из стен лаборатории. — Но для её проверки мне нужен будет ваш робот.

И тут же Игорь встал грудью на защиту Лены.

— Нет’, это наша прелесть!

Но медленно шагая, к нему подошёл Александр, трепля за плечо.

— Кассиопея, не брини, у реду йе! — что переводилось, скорее всего, как «всё в порядке» или что-то подобное. — Я уверен в этом мужике. Если хочешь, то я могу с ним пойти, дабы проконтролировать.

— Демьянич, ты же понимаешь, что мы над нашей Леночкой хлопотали, как майские пчёлки?

— Друже, понимаю, но я могу проконтро…

— Ребят, не хочу вас отвлекать, — Валериан прервал спор, — но это сделаю я определённо не сейчас, спустя время. А пока, можете прогуляться со мной, если также делать нечего.

Переглянулись гении российского роботостроения, да и порешили — серб и Ева идут с Валерианом, а Игорь, странно прозванный «Кассиопеей», будет приглядывать за лабораторией и приводить в порядок импланты киборга. Стоит ли уточнять, насколько эта большая была мука для Евы? Она сама была антисоциальная, а целая прогулка в компании людей… Она быстро отдалилась в сторону столовой, и как казалось, Валериан и Александр остались одни.

— Слушай, Демьянич, ты же серб, ведь так?

— Да, друже. А что?

— Как ты вообще попал сюда, в эту глушь планеты? Мне вот интересно просто…

— Простейшим образом — сказал серб, — когда начались прилёты по Белграду, то я сбежал. Окопными путями пробирался в Болгарию, после перебрался в Одессу, где и познакомился с робототехникой, как наукой. Ну, а после, почувствовав себя мужчиной в полном расцвете сил, полетел в Москву — там и встретился с Кассиопеей. Он помог мне легально обосноваться, а после занялся моим обучением.

— М-да, биография необычная… — Валериан решил идти в сторону столовой, поэтому сменил свой вектор движения. — … Что я заметил, серб, ты говоришь о войне так спокойно, как будто она тебя действительно не задела.

— А ты что, на войне бывал? — спросил Шура.

Валериан так и хотел спросить что-то по типу «а не видно что ли?», указав на протезы, однако, это было бы проявлением невиданной бестактности, особенно в отношении незнакомца.

— Да, бывал. Чеченская. Жизнь разрубила на две части, а друзья её склеили. Но вот ты… ты же не бегал с автоматом, не штурмовал Сараево, не бывал в Сребренице. Ты был простым гражданином, который ничего не может сделать. Как ты так спокойно говоришь о войне?

Демьянич поправил свои очки, а затем задумался. Но ответ не заставил себя долго ждать.

— Понимаешь, — начал серб, — прошлое на то и прошлое, чтобы помнить его, но не задерживаться на нём слишком долго. Что прошло, того не исправить. Нечего корить себя за ошибки прошлого, но и нельзя полностью забывать о них. В обоих случаях ты останешься у разбитого корыта, но если будешь грамотно анализировать прошлое, то даже такая война не оставит от себя непоправимых следов. Ты проходил процесс послевоенной реабилитации?

— Да, отец помог… жена… тоже.

— А что теперь с ними? — поинтересовался Демьянич.

— Первый покоится с миром, а вот вторая… вторая ждёт меня на Большой земле. Очень… ждёт, всегда дождётся. Всегда… дождётся. И быть честным, то если бы дня три назад мне дали возможность свалить отсюда, то я бы с радостью свалил. Прямиком в родной дом, навестить её — подальше от всех холодов. Но сейчас… нет, я бы не согласился.

— И почему же ты бы не согласился?

— Всё просто, — ответил Валериан, — мои друзья. Те, кто не дал мне расколоться на две части как личности. Теперь я чувствую некую связь с этим местом, как будто не хочется его отпускать… а всё из-за друзей. Хотя, чего греха таить — тайны этих мест и здешних обитателей погружают меня с головой, заставляя забыть о первоначальных целях. Слушай, а чего всё обо мне-то? А как ты подружился с Кассиопеей?

— Его фамилия, кстати, Сегин. За неё он и получил прозвище. Студент МГУ, отъявленный технарь и фанат кибернетики, что из-за голодухи начал продавать поддельные документы, будь то паспорта, визы и подобное. А его образование ему в этом помогло — Кассиопея начал изобретать разного рода приборы для облегчения своей деятельности. Чего только стоит принтер, идеально подделывающий голографические метки… Вот так с ним и познакомился, обратился за документами, а в итоге сдружился. Не зря говорят, что самая крепкая дружба возникает в результате случайности. Можно сказать, что он в нашей команде теоретик, я — практик, а Ева… Ева она странная девушка, очень. Может долго не выходить на связь, сидя в своей каюте и что-то усердно делая, никого не впуская. Но вот когда мы её уговариваем, то она… прекрасно справляется со своей частью работы. Странно.

— Сам знаю, браток, сам знаю. Я и подумать не мог, что она, затворница, каких надо поискать, имеет образование генетика! Слушай, а какая у неё вообще работа в проекте, у генетика-то?

— Скажу больше, — серб поправил чуть съехавшие на лоб сварочные очки, — она ещё бунтовала против советских плакатов. Странная девчонка, странная… А работа у неё такая — подгонять робота под человеческие рамки. Мы стремимся очеловечить нашу робо-девочку.

И долгое время, оба шли в тишине, оглядывая станцию. Её, казалось, однообразные, но уже ставшие родными безжизненные коридоры. Вдалеке от цивилизации, кучка полярников разных характеров была заперта на этой станции. Словно авангард армии Земли, они боролись с обстоятельствами, что ставила им природа… или же не совсем природа? Всё более углубляясь в Пустоту, Валериан понял, что свершилось то, чего он больше всего боялся — происходящее вокруг стало ему совершенно привычным и понятным. Не было уже той бурной реакции, как тогда, в тот момент, когда его настигла та буря — тогда он было думал, что умер. И во второй раз было похожее чувство. А потом — привыкание. Простое привыкание, за которым следовал факт того, что Валериан воспринимал Пустоту как данность, а старая жизнь, что была лишена аномалий — далёким прошлым.

Хотя, Валериан уже давно срезал свои эмоции до необходимого минимума. Или, по крайней мере, научился держать их в себе, в отличии, к примеру, от Агнии. Интересно, а если бы она не совершала такие ошибки, то как долго продержалась личность Атласа? А что самое интересное, как долго бы продержалась сама Агния? Видеть то, как близкий тебе человек абсолютно забыл тебя, и даже несмотря на все твои попытки обратить на себя внимание, он всё ещё не помнит тебя — трудно. Хотя, тут более сложный случай, с которым надо разбираться отдельно.

Валериан взглянул на свою руку, на которой всё ещё была та метка. Три столбца, в двух из которых уже стоят зелёные галочки. Интересно, а кто же третий? Может, Зебрин? Хотя, глупо — он вечно неунывающий энерджайзер, его и спасать не надо — он сам кого хочешь спасёт, хоть его и полярные стороны характера заставляют чуть задуматься… А вот Косовский — более вероятный вариант. Но и Зебрина отметать нельзя — уж больно смотрится он простым, а как известно, такие персоны часто имеют какой-либо секретик, который и заставляет их быть такими, какими они есть. Но, так или иначе, Валериан пока что не хотел думать о Пустоте, он хотел подумать о себе.

Валериану уже за сорок, половина жизни пролетела с той же скоростью, как пуля, выпущенная из винтовки. Жизнь — мимолётная штука, оглянуться не успеешь, как ты стоишь в развалинах своего родительского дома, вспоминая былые деньки. Был у Валериана такой кошмар, что отошёл от него только в Антарктиде…

«Далёкое будущее, а я остался один. Шёл проливной ливень, где-то вдалеке громыхал раскатистый гром. Небосклон заволокло тёмными тучами. На пороге жизни и смерти, в глубокой старости, я шёл по улицам из своего детства…

Вспоминая, как будучи мелким пацаном, я здесь играл с такими же соседскими мальчишками, мне становится больно на душе. Больно от осознания, что они уже все погибли. Я остался один. Один под проливным ливнем, идущий по дороге, как одинокий воробей под дождём…

Вот здесь мы собирались в жаркие и душные летние деньки, мороженое ели… а здесь — прятались от дождя. Но мне это теперь не нужно. Этого уже не вернуть, моё время прошло, как и их время тоже. Неумолимый цикл, идущий только вперёд. Время течёт дальше, а я, кажется, решил остаться в прошлом подольше.

Я шёл по старой асфальтированной дороге, что заброшена многие годы назад. Совершенно один, в забытом и мёртвом городе. Помню, как тут ещё ездили машины. Помню, как именно по этим дорогам я возвращался после войны — убитый горечью, без ног, но не сломленный. А теперь… они забыты всеми. Всеми, но не мной.

Свернул на свою родную улицу. Столько воспоминаний… Боже, и не сосчитать. Помню, как в соседском доме кур разводили — их кудахтанье уже давно не слышно. Когда-то здесь лаяли сторожевые собаки, но теперь и их нет — остались лишь старые ошейники. Коты бегали, делали свои кошачьи дела — нет и их. Неугомонный говор соседей, далёкие проповеди, звуки уезжающих вдаль поездов — всего этого больше нет. Всё умерло, а я жив.

И вот он. Родительский дом. Или то, что от него осталось. Деревянный домик, от которого выжило лишь основание. Я проходил по тем коридорам, по которым когда-то, в былые дни, бегал и резвился. Не просто в былые дни. В счастливые дни. Остатки от конуры, где жил мой любимый пёс, что раз цапнул меня за ногу, оставив шрам, который до сих пор не проходит. Теперь это лишь в воспоминаниях.

Вот гостиная. Большая, относительно частных домов, комната. В центре стоял стол, рядом — диван и кресло, а напротив них — старенький писательский столик. Но это было в далёком прошлом. В счастливом прошлом. Том прошлом, что ушло — его больше никогда не вернуть. Никогда не вернуть те счастливые дни, когда мы с семьёй тут были. Но остался единственный житель этого пустого города — я.

Я прошёл в разрушенную комнату. Мою комнату. Когда-то всё здесь было целым, когда-то… когда-то, но не сейчас. Я смотрел своим старым глазом на то, что созерцал своё детство и отрочество. А теперь… этого нет. Как будто и не было. Как будто и меня тоже не было. От меня ничего не осталось — меня не было. Никогда не было такого человека — Валериана. А эти руины — тому доказательство.

Я порылся в обломках досок и брёвен, что когда-то были стенами моей комнаты. И сквозь руины моего детства, я увидел его… плюшевого котёнка. Котёнка, что был на протяжении всей моей жизни. Пусть и потрёпанный временем, но он всё ещё существовал. Он всё ещё здесь был. Я крепко прижал его к своей груди, вспоминая далёкое детство. Детство, которого не было.

Я встал на колени, тихо плача, взывая к небесам и упрекая их в несправедливости. Этот плач был по тем несбывшимся мечтам, по тем временам, по тому детству… по тем счастливым дням. Дням, которые больше никогда не вернутся…»

И всё же, это страшный кошмар. Нет, не сон — кошмар. Кошмар, который может стать явью. Этим он и страшен — худшее никто не отменял. А если бы не отец, то… Валериан сыграл бы в ящик. Он не готов был бы к нормальной жизни после того Ада, что он пережил в Чечне. И тем, что он жив, и что он ещё в относительном сознании, он должен благодарить своих близких — отца, жену, друзей… Без них судьба Валериана была бы незавидной. Но быстрые шаги, что слышались сзади, заставили Валериана выйти из хандры — приветствовать гостей надо двумя способами, либо хлебом и солью, либо типичным ижевским гостеприимством — с биты в рыло. Хотя, тут скорее, с арматуры в рыло. А ещё точнее — в фейсплейт.

— И кто это у нас тут? Что за два дебила идут, м? — более грубый, чем задорный голос робота раздался сзади.

— Лена, уйди, не до тебя сейчас.

Валериан хотел было вновь погрузиться в свои воспоминания, несбывшиеся мечты и грёзы о прошедшем прошлом, но робот всё не отлипал, словно банный лист.

— Какая я тебе Лена, ты, унтер-дегенерат?! — робот всё продолжал злиться, что не входило в общий характер Лены, который Валериан сформировал у себя в мозгу. — Я ASA-86, кодовое имя — Ася! Глупых вопросов не задавай, уёба!

Валериан развернулся, и действительно — во внешности андроида были изменения. Вроде, всё та же низенькая девушка-робот, однако, отличия всё же были — вместо ярко-зелёных, практически изумрудных окуляров, были тёмно-синие, что казалось, были переполнены ненавистью ко всему живому. Такого же цвета был и модуль во лбу. Также, казалось, и взгляд был строже и злее.

— И как же расшифровывается?

— Ты недостоин знать такую информацию, понял?! Да ты даже и доли моего внимания не достоин! — робо-девушка походила на Еву своей раздражительностью, а голос её становился всё злее и злее, пока не послышался другой, более озорной голосок… — Ну, допустим, он и недостоин, но и кому ты нужна здесь — здесь я жандарм!

А тем временем, андроид, чуть погудев, сменил свой цвет глаз — с синего на родной зелёный. Такую же перемену пережила и «тиара» — провернувшись на несколько позиций, нужный модуль встал в пазы. А Валериан смотрел на это с интересом — получается, в одном теле уживаются несколько личностей, которые произвольно могут сменять друг друга? Интересная концепция, безусловно. Полярник повернул свой взгляд на рядом идущего серба, а после вновь перекинул его на всё столь же озорную Лену. Иногда казалось, что эти личности намного живее некоторых полярников, у которых лишь одна эмоция — понурость и серость. А таких, к сожалению, хватало. Однако, было много и противоположностей им — ярких и креативных людей, которые выбивались из общей толпы. Взять, например, ту же Алису — помимо того, что она занимается музыкой и неплохо шутит, она всегда пребывает в хорошем расположении духа, быстро заводя новые знакомства. Порой кажется, что люди к ней тянутся не с целью познакомиться, а просто проникнуться её своеобразным характером. Этот андроид, можно сказать, вобрал в себя несколько человек и засунул их в одно тело.

— М-да, робот с раздвоением личности… до чего дожили.

Лена же отреагировала на эту шутку в своей форме.

— М-да, полярник-киборг с металлическими ногами, рассуждающий про философию и ворчащий на всё вокруг… до чего дожили. — сказала она, пародируя полярника.

Серб молча шёл рядом с Валерианом, выуживая его реакцию. Но всё же, Валериану надо было побыть одному. Ну, или на крайний случай, с родственной душой. За эти дни произошло слишком многое, чтобы оставлять это как-то без обсуждения с самим собой. Раньше Валериан использовал дневники для этого, а сейчас — ограничивается лишь своим сознанием. Хотя, иногда держать свои эмоции в себе, не показывая их другим — дело гиблое. Если бы Миша не выговорился перед Валерианом, а последний бы потом не добился правды от Агнии… Кто знает, что бы с ними стало. Хотя, Валериан знает наверняка, что бы стало с Мишей — дневник из эндстрима «последнего выжившего» это наглядно показывает. Но всё же, почему всё происходит так, как будто жизнь идёт своим чередом?

Валериан много раз вмешивался в нормальное течение жизни со своей любопытностью и жаждой правды, спасая и руша жизни. Но полярник вовсе не ощущает того, что он сделал это по велению своего сердца, будто… это было уже написано для него, а сам он не влияет на свою судьбу, лишь следуя изначально написанному сценарию. Всё шло слишком быстро, знакомства сменялись встречами, а люди, секреты которых можно было бы разгадать, будто сами находили нового детектива и психолога станции в одном лице. Валериану казалось, что он где-то и когда-то всё это видел, смутно помня мелкие отрезки, которые мозг пытался заблокировать всеми правдами и неправдами. Странно.

«Есть у меня ощущение фальшивости всего происходящего. А вдруг я вовсе ничего не решаю — вдруг, я лишь маленькая песчинка в этом огромном мире, названным «вселенной»? Хотя, почему «вдруг», если так и есть… Я прогоняю тот монолог Агнии про звёзды и понимаю, что она, признаюсь, мудрее, чем я. Мы лишь маленькие точки во всей большой вселенной, а то, умрём мы или нет, никого не волнует — о нас просто не знают. Не знают, что где-то живёт себе полярник и пытается спасти свою жалкую жизнь, справляясь с проблемами прошлого. Не знают, что где-то жила девушка, что была вынуждена скрываться под другой личностью лишь ради того, чтобы вновь увидеть своего друга после стольких лет разлуки. Не знают и об истории солдата, что не смог пройти послевоенную реабилитацию, в отличии от меня. Вместо этого, он долгие года ходил с огромным и тяжёлым грузом ответственности, а под конец, устал идти по этой тяжёлой дороге один — если бы ещё день я промедлил, то всё… каюк. Хотя, стоит признать, что ответа на этот вопрос два — со стороны пессимиста и со стороны оптимиста. А я, кажется, чередовал эти два состояния слишком быстро, чтобы выудить собственную правду. Правду, которая для каждого человека абсолютно разная.

Но даже если я по уши в грязи, я буду продолжать биться. Главное, не потерять то, ради чего ты бьёшься. Но… ради чего же я борюсь? Неужто только ради своей никчёмной жизни? Возможно, так оно и было, в первые дни моего знакомства с Пустотой. Но теперь, я понял… друзья формировали меня, а я без них — ничто, как бы это не прискорбно звучало. Реальность полна разочарований и жестокости, потому что это реальность — не сказка и не фантастика, а реальность. Суровая и беспощадная, что опускает каждого с небес на землю. Здесь нет места мечтам, ведь тут принимаются лишь факты.»

Однако, ходить кругами с такой переменчивой компьютерной барышней, стоявшей в стороне, и молчаливым сербом на борту особо не хотелось. Не то, что Валериан не хотел бы общаться с людьми, а даже совсем наоборот — направлялся он в столовую. В то место, где найти контакт проще простого. Дело в том, что направлялся он туда ради простых и душевных разговоров, без лишних глаз. И он даже знал, к кому надо было обратиться. А возможно, что этот человек сам хотел обратиться к нему, оглядываясь на прошлый день. Однако, пересекая шлюз и подходя ближе к столовой, можно было услышать ругань, а один из голосов явно тараторил.

— Ты, дорогуша, ничего не смыслишь в музыке! Ты, да ты… Акустическая дурында! — нещадно тараторил знакомый Валериану голос, который он слышал вчера. Кто же это мог быть… — Такая девушка, как ты, должна сначала матчасть изучить, чтобы со мной тягаться!

Валериан зашёл в столовую, особо не привлекая внимания — никто не заметил того, как он зашёл. Спор вёлся между голубоволосым научным оперативником Блюром, обладателем прекрасных и очень длинных волос, а по совместительству помощником Бархана, а также, на неожиданность… Агнией? Она, внезапно, вновь примерила маску Атласа, а от её вчерашней открытости не осталось и следа. Хотя, это логично — она и не хотела особо раскрывать тайну всем людям на станции. Может и хотела, но постепенно. Перед самоуверенным и тараторящим оперативником стоял всё тот же Атлас — беловолосый, слегка неуверенный паренёк, а вовсе не беловолосая и более открытая людям Агния.

— Разуй глаза и убавь количество слов в секунду! Вообще-то, я парень, разве не видно?! — Агния не умела правдоподобно лгать, но в данной ситуации все козыри были у неё в колоде.

— Ты слишком мил для парня, могу сказать. — Блюр, поправив свой шарф, хитро ухмыльнулся и посмотрел в глаза Агнии, что была вогнана в краску. — А ещё слишком много смущаешься. Знаешь, говорят, когда человек смущается — о нём говорят правду. Я прав, мистер? А может, быть лучше, мисс?

Быть может, Валериан не был прав насчёт козырей, ибо Блюр зашёл как раз с козырных. Эх-х, а если бы у Агнии сейчас была бы арматура, то вышел бы неплохой фильм ужасов с самым высоким рейтингом!

На корню подкосив уверенность своего противника, теперь он мог диктовать свои условия словесного поединка, между прочим, без единого бранного слова. Не снимая со своего лица ехидную ухмылочку, тот купался в лучах своего превосходства над смущённой девушкой, ампула которой сейчас находилось под большой угрозой.

— Да ты, да ты…! Ты вообще тараторящий недо-рокер, не тебе упрекать простого пользователя акустики!

Аргументы у Агнии закончились поэтому та начала как-либо пытаться вернуть себе превосходство в разговоре. Но тут, на её защиту встала неожиданная гостья для У14 — Алиска Саблина. На удивление белая, а не чёрная рубаха, брюки, всё тот же значок ЛКСМ и пылающие рыжие косы, спадающие ей на плечи. Неторопливо подходя к парочке, та остановилась около Агнии, вставая на её сторону.

— Задирать пользователей акустики всякий может, а вот сможешь ли ты справиться с соперником своего уровня, Голубика?

— Не зови меня так! Что ты предлагаешь, коммунистка?

— Сегодня, утром, здесь случится выступления моей группы. И если оно будет круче, чем твои выкрутасы здесь, перед беззащитным и слабым Атласом, то ты засовываешь свои слова куда подальше и извиняешься перед пареньком, усёк?

«Беззащитный и слабый… мне кажется, что Алиса достигла комедии. И что она точно знает об Агнии то, что не знают другие. Или она просто удачливо обронила слово, попав в яблочко. И всё же, следует признать, что угрожать она умела, пусть и в своей манере.»

— И с чего бы мне соглашаться на твои условия, Алиса?

— У меня на тебя, дорогой друг, есть компромат. Тема — почему ты опоздал к Бархану на приём. Не хочешь, чтобы это всплыло? Соглашайся и пойми, почему надо сражаться с противниками своего уровня. Я не посрамлюсь, чтобы использовать свою относительную популярность на станции ради раскрытия твоих… секретиков. ~

Старый добрый шантаж, никогда не выйдет их моды. Валериану вновь показалось, что он что-то подобное видел… На лице Алисы сияла самодовольная ухмылка, в то время, как у Блюра оная пропала насовсем — её заменило раздражённое выражение лица, а после — спешное отступления со столовой. Интересно, с чего Блюр так боится той информации, которую хотела предоставить Алиса? Значит, ему всё же есть что скрывать…

— Концерт в семь, не опоздай, Голубенький!

А в столовой воцарилась тишина, по крайней мере до того момента, как не показалась Ева. А как известно, если Ева и Алиса в одной локации — жди беды. И вот, в глазах рыжей бестии загорелся огонёк свершений — она увидела свою любимую Еву, но пока дожидалась нужного момента. И вот, момент настал — кто-то спросил про еду. И ведь действительно, утро раннее, есть хотели все, да ещё и перед концертом — кто-то должен что-то приготовить.

— Еее-е-евочка, моя ты дорогая, ты же нам сготовишь еду для всей компании, не так ли? У тебя тааа-а-ак хорошо получается! — неестественно растягивая слова, произнесла Алиса, всё с той же хитрой ухмылкой, глядя прямо на объект шутки. — Ну давай, сготовь шедевры, ты же не зря смотрела те множества кулинарных аниме, не так ли?

Ева нервно повернулась в сторону источника шуток и послала её куда подальше, демонстративно отвернувшись. Агния же старалась держаться подальше от центра внимания, прижимаясь к краям столовой.

— Ну что ты так, Евочка? Ты что, не хочешь показать нам своё мастерство? Не зря же ты безвылазно смотришь аниме и играешь в игры, наверное, чему-то же научилась! Ну давай же, поделись с нами своими знаниями!

С этого момента, грамотная шутка Алисы начала походить на что-то более опасное, а Ева начала заметно краснеть и злиться. И надо было признать, что высокая Алиса и низенькая Ева, что была даже ниже Агнии, смотрелись комично.

«Я начал всё больше вспоминать их взаимодействие в прошлом. И ведь ничего не изменилось — Алиса всё так же шутит над своим дорогим объектом для шуток, а Ева всё так же бурно на это реагирует. Порой мне кажется, что у жизни действительно есть какой-то цикл, а чего-то нового никогда не происходит. Возможно, происходило когда-то, но не сейчас. Сейчас лишь идёт повторение, что пытается сравниться с прошлым. А насчёт Евы… Вспоминается один случай…

Наша компания любила собираться и что-нибудь делать. Зебрин и Миша с моей стороны, а со стороны Женьки — вечно неунывающий Таранов, что снабжал нас алкогольными напитками, а также Ева, что в представлении не нуждается. И на этот раз, мы собрались в зоопарк. У каждого были свои причины согласиться, Женя хотела посмотреть на животных, я хотел набраться вдохновения, Миша, возможно, воспрянуть на воздухе, а Зебрин с Петей — так, за компанию. А вот Ева… Я всё ещё не могу понять её мотивации. Возможно, она тоже за компанию, а возможно есть и другая причина. Может, ей просто надо было прогуляться на свежем воздухе? Ей-богу, она такая затворница — мы с Женей и Евой живём вместе, её практически никогда не видно. Она, в основном, запирается в своей комнатке и иногда целыми днями не выходит, или несколько раз за едой, а когда я заходил в её комнату, то… в прочем это уже тема для другого воспоминания.

Мы шли всей этой компанией до места назначения, кто в каком состоянии — Женя была счастлива, как ребёнок, а Мише, как всегда, была не очень интересна вся эта затея. Но вот Ева… в эти моменты, она не злилась, не гневалась, а запиралась в своём собственном мирке. И даже её одеяние говорило о её привязанности к вымышленным мирам, чего только брать футболку, где был изображён логотип одной игры — спецназовец на обложке, а также синяя надпись — «Цельнометаллическая Шестерня».

А вот если её из этого мирка вытворить, то всё — жди беды. Она шла в наушниках, абсолютно не реагируя на окружающий мир, заседая в мире музыки. Вроде, какой-то русский рок девяностых. Нет, даже не рок — сибирский панк, что-то про дурачка, что ищет глупее себя. Постепенно, подъехал кортеж из Миши и Пети, что жили в других городах, первый — в Глазове, второй — вообще в Казани, так что приехал он не только для поездки, а ещё и погостить у своих друзей. Мы постепенно подходили к месту назначения, проходя улицу за улицей. Но больше всех выделялась, опять же, Ева. Уже через минут десять нашего похода у неё начали болеть ноги, а через пятнадцать — она начала активно возмущаться по этому поводу. Что могу сказать, типичная домоседа — на улицу никогда не выходит, прогулок не любит. Я, конечно, мог бы и подвезти основную компанию до места назначения на своём «Бархатном снегире», но Женя настояла на обратном — она любила долгие прогулки, в отличие от её сестры. Она и не планировала останавливаться, она была намерена получить от прогулки максимальное наслаждение.

И вот, мы подошли к территории, купили билеты, прошли через турникет, а нашей путеводной звездой стала Женя — та со рвением в глазах, будто никогда здесь не была, вела группу посмотреть на разные виды животных.

— Ребят, смотрите! — говорила она, указывая на спящего лемура. — Он такой милый!

— Природа — просто природа, ни красива, ни ужасна. Такова воля самого мироздания, бессмысленного и беспощадного. — Миша, на удивление, решил заговорить, параллельно глядя на опадающие от наступления осени листья деревьев. А как известно, если он говорит, то это, в большинстве случаев, скатывается в философию.

А сам зоопарк, признаться, был неплох. Даже красив. Просторные вольеры, имитация природы, даже свой собственный птичий дом, океанариум и часть, стилизованная под амбар, где были сельскохозяйственные животные — там было всё. От моржа до львицы, от ежа до птицы. Группа пошла дальше, а в ответ на такую напористость Ева, косо посмотрев на свою сестру, лишь фыркнула и решила чуть осмотреться, далеко от группы не отходя. То и дело, видя счастливых людей, она, казалось, лишь становилась раздражительней.

Так и тянулась наша долгая прогулка по зоопарку, но всё хорошее, как известно, подходит к своему завершению. Уже изрядно нагулявшиеся, мы пошли вниз по улице, прямиком к набережной. Малиновый закат освещал округу, а день стремился к своему завершению. Повсюду смешение труда человека и природы, посмотришь назад — застройки и величавые здания, а посмотришь вперёд — увидишь бескрайние просторы пусть и искусственного, но прекрасного ижевского пруда. Поглядывая на бесконечную водную гладь с одного из пирсов, глядя на дальние здания и городскую суету, начинаешь действительно ценить каждую секунду своей жизни и понимать, что всё же, есть в ней прекрасные моменты. На фоне стрекотали жуки, от ветра колыхалась трава, а мы всё так же смотрели на малиновый закат, а душа наша отдыхала. Но идиллию разрушил один пренеприятный, для Евы, сюрприз…

Рядом с набережной проходила другая группа людей, которая тоже гуляла вечерком, любуясь закатом и водной гладью, но это была не просто группа — в ней была та девушка, которую Ева ненавидела больше, чем любую другую живую тварь в этом мире. Да, в этой группе была Алиса, которая, казалось, уже заприметила свою жертву издалека и неторопливо подходила к группе. Компания друзей её тихо поддерживала, однако, отличалась поодаль стоящая от группы красноволосая девушка в подобном Алисе одеянии, разделявшая со своей подругой членство в ЛКСМ. Остальные также были одеты подобно Саблиной, полу-деловито. И вот, будто хищник, Алиса подкралась к слушающей музыку Еве, сидящей около края пирса, и сняв с неё наушники, громко крикнула:

— Доброе утро, Вьетнам!

Результат розыгрыша даже превысил ожидания — Ева вскрикнула от страха и неожиданности, а после — вскочила с пирса глядя на Алису и ненавистным взглядом пронзала её душу. Разрываясь от внутренней злости, она хотела высказать всё, что думает о рыжей прохвостке, но в порыве своего гнева, пытаясь как-либо задеть и оскорбить комсомолку, свалилась с пирса. Быстро перехватив телефон Евы, дабы тот не испортился, Алиса с хохотом наблюдала за тем, как ничего не подозревающая Ева, с явным выражением лица, излучающее фразу «я в дерьме», погружалась в прохладную Ижевскую водичку. Секунду подумав, осознав ситуацию, та поняла, в чём суть дела. Грянул сентябрьский гром…

— Ну всё, конец тебе, комми! Готовь цинковый гроб, ты переезжаешь!

И сколько бы Ева не пыталась проклясть Алису до пятого колена, одновременно угрожая самой страшной расплатой, но что же могла сделать девушка, что не только днями и ночами играет в видеоигры и смотрит японскую анимацию, но и выплыть из данной ситуации не в состоянии? Её течением уносило вперёд, а сам она плавать не умела. Ситуация начала походить на один из тех фильмов-ужастиков, где людей смерть застигала в самые разные и неожиданные моменты жизни, всё из-за цепочки случайных обстоятельств. Все были в растерянности, не зная, что делать — их друг уплывает! И только лишь Алиса, скинув ненужное снаряжение, по типу своего фирменного плаща со значками, телефона и чёрной строгой шляпы, со словами «Ну, кто-то же должен делать эту грязную работу!», ловко нырнула в воду и кролем доплыла до утопающей.

— Ничего, со мной не пропадёшь, Евочка!

Схватив Еву, та смогла выйти на сушу вместе с объектом спасения. Та была в сознании, а поэтому, после того, как её спасли, быстро вскочила и скрестила руки на груди, глядя на спасшую её подругу.

— Если ты меня спасла, то это ещё не значит, что я должна быть тебе благодарна, ясно?! — казалось, Ева впервые испытывает стыд за то, что говорит в адрес Алисы подобные грубости. — Да и вообще, это ты во всё…во всё-ё… апчхи!

Ева чихнула, а после — мгновенно затряслась. Было холодно, особенно сентябрьским вечером. Та быстро побежала к пирсу и смотрела на воду, стараясь не смотреть в глаза своим друзьям, рассчитывая принятие помощи от Алисы как поражение. Но Алиса же… наоборот…

— Ничего, не дуйся. Благодарности не жду. Тебе нужнее, Евочка. — сказала комсомолка с добротой в голосе, накидывая свой собственный плащ на Еву, хоть и сама сейчас нуждалась в нём — холод настиг и её. Также, она оставила рядом спасённые очки и принадлежности библиотекарши. — Ну, давайте там, удачи! Пока, Грач!

Ева медленно повернула голову к группе Алисы, провожая её взглядом.

— Не называй меня так…»

Время возвращаться в реальный мир, а к тому моменту, как Валериан это сделал, Ева была на пределе своей ненависти к Алисе — маленький комочек злости смотрел на объект своей ненависти, как бык на червонную тряпку тореадора. И вот, она не выдержала, выплеснув на неё весь свой гнев.

— Да пошла ты в Чебоксары, коммунистическая свинья! Всё шутит и шутит, издевается и издевается… Хватит, всё! Мне нужно побыть одной! Я устала — я ухожу!

На этих картавых словах, Ева вышла из столовой, со злости кинув свой лабораторный халат куда-то в сторону столика Валериана, обнажив ещё одну свою футболку — лист со снегом, снизу надпись «Вечная Зима». Вроде, это название то ли аниме, то ли визуальной новеллы, в которую Ева любила сыграть, коротая вечера, проводя время с виртуальными девушками. Подобрав халат с пола, Валериан было хотел отдать его владелице, однако, та уже убежала — придётся ждать. А тем временем, андроид, наконец, набрался смелости и вышел на всеобщее обозрение, а Агния, что стояла где-то рядом с этим эпицентром, воспользовавшись переходом внимания, быстренько подошла к полярнику и шепнула что-то на ушко:

— Валя, мне надо поговорить, срочно. Пойдём в твою каюту.

Такое предложение игнорировать было нельзя, так что Валериан быстро последовал за Агнией. Тем более, выглядела она встревоженной, а это, как ясно было из прошлого дня, показатель серьёзности её намерений. Быстро дошагав до каюты, парочка вошла и закрыла дверь. Лёжа на кровати Валериана, Агния и решила начать свой разговор. Она выглядела более измотанной, нежели чем вчера, при похожих обстоятельствах. По крайней мере, она могла тут снять свою маскировку — Валериан уже знает её секрет, а значит скрываться необязательно. Смыв грим с лица, а также убрав несколько резинок для удержания её волос в нужной форме, она вновь стала той Агнией, которую Валериан видел много раз — в детстве, в том поезде и на станции. Вновь лёжа на кровати, она смотрела в потолок, а после, повернувши голову к сидящему на стуле Валериану, начала разговор.

— Так, зачем поговорить пришла? — спросил Валериан. — Особая цель есть или просто поболтать?

Агния горько вздохнула и направила взгляд своих серых глаз прямо на Валериана.

— Да, ты прав… Особая цель. Знаешь, Валериан, — она вновь уставилась в потолок, — мне порой кажется, что эта Пустота рано или поздно, но добьёт меня.

— Ты снова видела Пустоту?

— Да…

На этих словах она оголила часть своей руки и показала её Валериану. На ней была точно такая же метка, что и у полярника — всё те же столбцы, и два прочерка, которые означали спасение Миши и Агнии соответственно. Её тоже втянули в эту игру. А вдруг она попала в Пустоту ещё раньше? Вдруг аномалии уже успели навредить ей? Вопросы могли оставаться без ответов, на разве Валериан смог бы спокойно спать после этого?

— И кто же к тебе пришёл?

— Знаешь, ты так говоришь, как будто ты совершенно этому не удивляешься. Хотя, чего говорить… этому я и перестала удивляться. Когда практически каждый день ты погружаешься в самую пучину невесть чего… ты уже перестаёшь удивляться разного рода паранормальщине.

Агния оглядела каюту Валериана оценивающим взглядом, а после сменила тему, вынеся вердикт.

— Знаешь, по сравнению с моей комнатой, твоя куда более пустая. Флаг не хочешь повесить? Могу одолжить.

— Политика для меня табу. — ответил Валериан. — А вот для тебя, как я понял, нет. Вот, я некоторое время думал насчёт тех плакатов, что ты делала, Агния. Вот, в чём смысл плаката про погромы 93-о года? Времена давно прошли.

— Мы никогда не забудем их жертв, в этом и смысл.

— Но всё же… Ельцин мёртв уже более, как десять лет назад, его система правления сломана, а Родина и так объята пламенем недовольств и критицизма в сторону правительства. Ты видела, что в Сибири творится? Там же гражданских градом с небес… Политика в последнее время уже не как ипподром, где поставил не на ту лошадь — проиграл, а цирк. Цирк, в котором уже даже лошадей нет. Смысл мстить тому, кого уже нет? Месть без объекта мести бессмысленна.

— Их жертвы станут подспорьем для нашей политики. — сказала Агния воодушевлённо.

— Тогда ты ничем не лучше Ельцина, используешь память о реальных людях в своих целях.

— По крайней мере, я не стыдный седой алкаш… так, оговорка по Фрейду. Веду к тому, что такова вся политика, Валериан. Она создана для подмены фактов и манипуляции во благо своих целей. Поверь, там далеко не «цирк без коней». Конечно, бывают наивные дурачки, что ведут народ во благо идей, но… сейчас таких уже не осталось. — Агния села на кровать, а потом горько покачала головой и вздохнула. — Раньше можно было сражаться за идеи, а сейчас всё решают деньги и власть. Вся эта порочная система прогнила настолько, что тот, кто попытается её исправить, сам прогниёт от начала и до конца.

«И какая бы эта мысль не была жестокая, но это правда. Горькая, но правда. В сегодняшнее время никто не заботится об идеях или гуманности. Могут лишь нацепить маски, а сами — прогнившие изнутри, как и их враги. Все политиканы одинаковые, ведь добиваются одного и того же — власти, денег и голосов. Встаёт вопрос… а плохо ли это? Что же такое власть? Простой факт того, что ты вправе управлять другими, или же особый дар, получение которого определяется лишь природным хаосом? Можно так долго рассуждать.»

— Это да, эт’ правда… — сказал Валериан. — … Было бы неплохо, чтобы эту правду знали все и думали своими мозгами. Большинство людей даже думать не хотят, беспрекословно верят словам своих вождей.

— Знаешь, как говорят, — ответила Агния, — «не можешь победить — присоединись». Не надо воображать, что мы тут одни такие Д’артаньяны, которые решили думать своим мозгом. Многие и сами хотят чего-то, но не могут. Многим проще следовать течению, нежели чем пересекать реку вброд. А те, кто всё-таки добираются до подобной возможности, обретают популярность. За ней — власть. А за властью — гниение. Да и я — далеко не святая… даже нет, я грешница. Говоря подобные речи, я насмехаюсь над своим прошлым. Работа по пропаганде и одновременно по рекламе в Новосибирской Народной Партии. И всё же, сколь ни было бы громко название, цель одна — власть, только не КП, а НП. Я сама пыталась привнести что-то новое, однако… всё скатилось в Геббельсовщину — простота, размах, концентрация и полное отсутствие правды. Лишь ложь. Я была хорошим пропагандистом, однако, как человек… хорошо, что я свернула с этой дорожки.

— Что верно, то верно… ведь именно из-за таких грешников мы и живём в цивилизованном обществе. Даже Геббельс, которого ты привела в пример. Его постулаты пропаганды стали основой для каждой подобной системы — сложно представить, как бы современный мир обходился без тяжёлого опыта предков. Никто не святой, и именно грешники создали всё то, что у нас есть. Оружейник Сэмюель Кольт, что изобрёл револьверы, в 16 лет бежал из отцовского дома. Одна из первых моделей государственности, что подарила нам Римская Империя, что количеством своих вторжений могут посоревноваться с монголо-татарским игом. Множественные толкования разного рода учений знаменитых философов, начиная Аристотелем, заканчивая Карлом Марксом. Согласись, далеко не святые люди? А вот благодаря им мы имеем револьверы, государственные идеи, учения о равенстве классов и полной ей противоположности.

— М-да… — Агния сняла свой халат, под которым был свитер крупной вязки. — …А вот скажи, ты чего филосовствовать любишь? Что в детстве, когда мы с тобой разговаривали, что здесь. Годы идут, а ты не меняешься.

«И ведь действительно, почему я люблю философию? Ответ про характер был слишком простым и ленивым, как будто я пытаюсь отвязаться от неё. Хотя, быть честным, не всегда я был таким. А вот научила философии меня именно Агния… Мы часто с ней собирались вечерком, смотрели на виды советского, повидавшего времена Ижевска. От неё я и «заразился» любовью к изучению человека, как личности. Как явления. Всё-таки, что вам бы не говорили различные технари, для гуманитарных профессий надо особый склад ума. Если у них всё внутри обустроено технически, то у нас… у нас есть душа. Душа, которая любит мыслить на различные темы, начиная от самых обыденных, заканчивая загадками человечества.»

— От тебя научился, от кого же ещё…? А ты чего политику любишь? Ты же всю свою сознательную жизнь прожила в, скажем так, карманном СССР. Откуда в тебе любовь к Империи? Даже, нет… уважение к Империи?

— Про философию ты уже знаешь сам, Ницше, Фрейд, Гёте… А насчёт истории более интересно. Историческо-политический кружок. — ответила Агния. — Мы собирались вечером, обсуждали историю и политику. Это уже было к годам пятнадцати, если не ошибаюсь. Там уже и гости с внешнего кольца подошли, даже мелькали новости о развале Союза пошли. После всё переросло в молодёжное движение, а дальше всё закрутилось… И вот, я уже пропагандист общественного движения. Но даже по сегодняшний день, в Новосибирске сохраняется «Советский рай». Если хочешь, то можем съездить вместе, я тебе там всё покажу. Может, из-за временных аномалий и помолодеешь!

Агния решила пошутить, но Валериан уже завёл двигатель философии.

— Мне оно бесполезно. Мои старые боевые раны слишком многое для меня значат.

— Ты так легко говоришь о войне… — сказала Агния грустным голосом. — … Как? Разве война не так важна для тебя?

— Не так важна, как ты важна для меня. Ты, Женя, Миша, Макс и многие другие. Если война поделила мою жизнь на «до» и «после», то вы сшили её заново. Причём, далеко не белыми нитками.

Агния чуть пододвинулась и жестом приглашала Валериана сесть рядом с ней.

— Нет, спасибо, я не так уж сильно и уста…!

— Садись, я сказала.

Ну, а что ещё оставалось делать — командный тон девушки редко от неё услышишь. Валериан сел рядом с девушкой, наедине, в полной тишине. Казалось, что Валериан слышал даже биение сердца Агнии, как тут… Агния обняла Валериана. Чуть смутившись, Валериану оставалось лишь сидеть в объятьях подруги детства. Но вдруг, Агния легла на кровать, потянув за собой Валериана. Дело пахнет керосином. Беловолосая прижимала к себе полярника, а Валериан и не знал чего делать, разорвать сие действие было бы бестактно, но и продолжать как-то не очень.

— Кхм, дамочка! — возразил Валериан. — У меня семья есть, что Вы делаете?

— Я? — спросила Агния. — Ничего я не делаю. Знаешь, Валериан… я просто рада, что у тебя всё хорошо.

— А у тебя нет?

— А у меня… Валериан, я давно хотела поделиться этим с тобой, но личность Атласа мне только мешала… Понимаешь, Валериан…

Агния не могла закончить предложение. То и дело запиналась на последнем слове, пыталась что-то сказать, но ничего цельного не выходило. Казалось, она пытается в чём-то признаться, однако, в чём же? Загадки никак не покидали эту девушку, даже после открытия её главной тайны.

— Понимаешь, Валериан… — говорила она прерывисто, неуверенно, что было свойственно скорее «старой Агнии», нежели её характеру после вчерашнего дня. Но ничего не выходило. — Я…я.!

Дверь в каюту скрипнула, а из темени, входящей в комнату, послышались чуть прерывистые смешки.

— Головка от часов «Заря», наконец-то я смог использовать эту шутку! — в каюту вошёл Зебрин. Дверь даже не была закрыта на ключ. — Знаете, если бы я смотрел записи с видеонаблюдения, то по привычке перемотал на середину!

Медленной, чуть вальяжной походкой, рыжебород вошёл в каюту Валериана и с ухмылкой черта посмотрел на полярника, мирно лежащего в объятьях беловолосой.

— Агния, значит? — наклонившись, спросил Зебрин. — Ну, ладно, развлекайтесь там… парочка…

С его лица не сходила победная улыбка, а Валериан, быстро вскочив с кровати, был ошарашен — Зебрин только что узнал главный секрет Агнии! Последняя, кстати, тоже активизировалась — грозно посмотрела на Зёбру и вскочила с койки, даже не накинув свой привычный халат, готовясь, вероятно, отметелить его.

— Спокуха, спокуха! — Зебрин попытался стабилизировать ситуацию, разводя руками. — Ставлю душу своей матери на то, что я ни-ко-му этот секретик не расскажу… но Агния, Агнесс, Снежочек ты мой… — Зебрин посмотрел в последней прямо в глаза, а та всё ещё была в замешательстве и ярости, а затем подмигнул. — …вечером свободна? Да и как насчёт сменить твоё прозвище на «Снежка», м-мм?

— Слышь ты, инфузория сандаль, да я тебя так отделаю, что ты всю жизнь на лекарства работать будешь!

Агния замахнулась и с размаху дала Зёбре чапалах. Можно было сказать, что в этот момент беловолосая напоминала Еву — только без особого фанатизма в ненависти. Хотя, а как иначе реагировать, особенно в ситуации Агнии? Заявился рыжебород, колко шутит, узнал твой главный секрет, а Агния ведь не из робкого десятка — если бы была под рукой старая добрая арматура, то она, возможно, пустила бы её в ход.

— Эй, моя фраза! — возразил Зебрин, за что получил ещё несколько подзатыльников и пощёчин. Агния же с довольным выражением лица прибилась к Валериану.

Валериан посмотрел на Зёбру чуть осуждающим взглядом.

— И поделом, Макс. Ловелас из тебя не очень.

В комнате наступило молчание, а Агния потихоньку остывала. Выдохнув, та сказала:

— Ладно, ладно… Что делать будем?

А Зёбра, хитро ухмыльнувшись, уже было хотел пошутить, но Валерин, хвала небесам, остановил его — ещё одного трупа на станции не надо.

«И всё же, что хотела мне сказать тогда Агния? Она всё время запиналась, не могла этого произнести… значит, вещь действительно важная. Но что же это было? Агния — волевая девушка, она вовсе не «дама в беде», которой везде нужна помощь своего кавалера. Но даже она, что храбро смотрела в лицо опасности, сжимая в руках арматуру, не могла произнести простые слова. Но, были ли действительно эти слова такими простыми?

Хотя, даже если заглядывать в детство, то физической храбрости ей было не занимать — даже если взять случай нашего знакомства, когда она спасла меня от более старших по возрасту хулиганов, у которых, между прочим, было численное преимущество. Но арматура, вынужден признать, тоже была весомым аргументом. А вот словесные откровения для неё давались сложнее…

Помню, как мы вновь устраивали вечерние прогулки по Ижевску, незадолго до того, как она уехала. И тогда ей было очень трудно сказать что-то важное, а что — я понял лишь сейчас. Спустя годы. Как бы сейчас не прошляпить подобный момент…

Вдруг спасение ещё не окончилось?

Как вчера помню тот день. Мы, как и всегда, любовались закатом в вечернем Ижевске, глядя на водную грань. Вода, игриво поблёскивая на уходящем солнце, действовала в тандеме с лёгким морским бризом, создавая ощущение вечерней прохлады и относительной лёгкости. И это был единственный вечер, когда мы не нашли тему для разговора сразу. Обычно, ещё даже гуляя по городу, мы о чём-то разговаривали, а как доходили до пруда, так продолжали. А тут… мы долго молчали, созерцая вечерний закат. Я думал, думал о многом — о завтрашнем и минувшем уже дне, о оценках, да и ещё много о чём. А вот Агния… она, казалось, напевала какую-то мелодию. Бесконечно тягучую, словно линия жизни. Так мы бы долго могли наслаждаться вечером, если бы не мой вопрос.

— Что напеваешь?

— Да так… — ответила Агния. — …песню солдатскую, про ночь. Тёмная ночь… только пули свистят по степи… ~

Эх-х, тогда я бы и подумать не мог, что именно эта песня позже и станет одной из зацепок к её секрету. И ведь эта песня была той, что мы вместе тогда исполнили, на второй день знакомства с Атласом. Возможно, я действительно был недальновиден…

А в то время мне оставалось лишь наслаждаться её нежным напевом.

— Агния, а я вот думал, — я решил прервать молчанку, — а кем ты хочешь стать, когда вырастешь?

— Это уже зависит от того, как жизнь потечёт. Она же ведь подобна реке, бесконечно протекает от своего русла до впадения в другую реку, а дальше — в море. — именно от Агнии я заразился любовью к таким аллегориям и философии. В этом, можно сказать, мы были родственными душами. — А ты кем хочешь стать, Валерьянка?

— Я хочу на оружейника пойти. Приятно будет осознавать, что границы Родины будут надёжно защищены благодаря мне.

— Оружейник в Ижевске, как оригинально… По стопам Михаила Тимофеевича, не так ли?

А мне оставалось только лишь кивнуть. Симонов, Дегтярёв, Токарев, Стечкин, Мосин… да и в конце концов, Михаил Тимофеевич Калашников. Все они были, в каком-то роде, кумирами для меня. Настоящими легендами, которые воротили свою оружейную эпоху. Теми же «трёхлинейками» пользуются и по сей день, чего уж говорить о легендарном автомате, для которого Ижевск — родной город. Возможно, именно из-за проживания в этой оружейной столице Советского Союза я и решил выбрать такой вектор развития.

— Сам Михаил Тимофеевич говорил, что создавал оружие для защиты страны, а не для убийств. Может, создание своего оружия станет твоим же самым худшим кошмаром?

Мысль дельная, спору нет. Осознание того, что изобретение, которое ты подарил миру ради созидания, было обращено в разрушение, действительно ужасает.

— Я вот выбрала более мирную профессию.

— И что за профессия? — спросил я.

— Хирург. Я хочу доказать, что даже такая несносная барышня, как я, сможет заслужить себе доброе имя с помощью мира. Возможно, даже доказать всему миру… но это так, лишь мечты. Хочу спасать жизни, а не отбирать их… Ну, а это зависит, как я отучусь, хе-хе!

И всё же, между тогдашней Агнией и сегодняшней есть разница. Юная и жизнерадостная девчушка, которая позже прошла через многие ужасы Пустоты. Тут любой, что слаб характером, не смог бы выдержать, но дело в том, что Агния была сильной и волевой, а то, что смогло действительно её сломать… оно должно было быть такой силы, что ужаснуться можно. Но даже несмотря на это, на все те ужасы… Она всё также радует меня своим позитивом, заботой и добротой…

— А куда ты поедешь? В Ижевске то полно способов для осуществления моей мечты, а вот куда пойдёшь ты?

И тут, Агния замялась. Она не знала, что ответить, то и дело говоря что-то невнятное, а затем запинываясь или начиная заново. Казалось, что она хотела сказать, но не могла — ей не хватало храбрости. Как и сейчас… И надо быть готовым к худшему.»

— … Сибирь вызывает Предуралье, приём, как слышно…?

Перед Валерианом предстала Агния, вновь в каюте. Но следов Зебрина не было видно, а сам Ледников лежал на кровати. Над ним и склонилась девушка. Валериан открыл глаза, что сильно обрадовало беловолосую. Та мгновенно засияла, а затем — присела рядом, на стул. А самочувствие у Валериана было, мягко говоря, не очень… Часы показывали шесть часов, до концерта оставался лишь один битый час. Голова гудела, а взгляд одного единственного глаза был размыт, голова пылала. Пытаться что-то вспомнить, а уж тем-более — что-то сказать, было невыносимо больно, прежде всего, для мозга. На голове была намоченная тряпка. Как будто тысячи игл впивались прямо в душу Валериана, разрывая её на множества клочков. Полярник попытался встать, но тот же был остановлен медиком.

— Тише, Валериан, тише… — сказала Агния. — … Ты потерял сознание, пока я спорила с Зёброй. А как только я обследовала тебя, у тебя был дичайший жар… Я еле-как стабилизировала твоё состояние. Скорее всего, это из-за твоих побегушек вчерашних… Прости меня…

Агния погрустнела — вместо улыбки былой радости от пробуждения полярника, там красовался взгляд немой скорби.

— … А пока, выпей это!

Она подала стакан с водой, а также несколько таблеток, предположительно, жаропонижающих или таблеток от головной боли, Валериан особо не вглядывался. Залпом выпив лекарства, Валериан послушался советам своей подруги — расслабился. А та, кажется, была рада этому — на её лице вновь замаячила лёгкая, практически незаметная улыбка. Та откинулась на кресло стула, застонав от усталости.

— Буду честна, ты слишком много попадаешь в мои медицинские руки. И что за дар у тебя такой, искать приключения на пятую точку?

Наконец, Валериан нашёл в себе силы что-то сказать. Разум перестал быть столь же туманным и болезненным, каковым он был при пробуждении. Направив несфокусированный взгляд одного глаза на свою подругу, в очередной раз спасшую жизнь полярнику, тот призадумался. И ведь действительно, Валериан слишком часто бывал у Агнии в качестве пациента. Может, это всё из-за такой «бурной» жизни, что появилась из-за Пустоты? Вся эта болезнь, экстренная реабилитация из-за прострела глаза, да и многочисленные спасения из Пустоты — это всё её рук дело. Не будь её, он бы так легко не отмазывался от своих ран.

— Такая вот жизнь… — прохрипел полярник, ещё не до конца отойдя от столь внезапного пробуждения. –… Знаешь, вот ты говоришь, «прости». А что ты такого сделала ужасного, чтобы так говорить? Ты… ты спасла мою жизнь много раз, и это — меньшее, чем я могу отплатить, Агния.

Девушка пододвинулась ближе к Валериану.

— Ты из-за меня чуть не погиб, Валериан. Тебя терзала совесть из-за меня… Я уверена, что не будь моей реакции, не было бы и такого эмоционального урона у тебя.

— Для меня был бы больший эмоциональный урон, если бы я позволил тебе погибать. Ты создала меня таким, каким я сейчас и являюсь — любящим пустую философию и длинные диалоги полярником. Как-никак, именно ты научила меня храбрости. Моё окружение формировало меня, но всё же, я безмерно благодарен своему отцу и жене.

— А что они сделали? Не подумай, просто интересно… — спросила Агния.

И Валериан попытался порыться в воспоминаниях… на удивление, это прошло без особой боли, в отличии от прошлых попыток после пробуждения. Копаясь в своей памяти, он, наконец, обнаружил нужное воспоминание… Валериан вспоминал, попутно рассказывая.

«Помню это, как будто это было вчера… прошло несколько лет после того, как я вернулся с войны. Тогда и о Сером ничего не было слышно, а я пытался оправиться от нарастающего ПТСР. Ходил… ну, как «ходил», ездил к психотерапевту, пил антидепрессанты, простым языком — послевоенная реабилитация. Оставаться с нетронутой психикой после таких кульбитов… надо было уметь. А я и не умел. Я ещё не до конца потерял свою человечность. А вот видел я тех, кому было насрать на эту войну, с высокой колокольни, даже при более жёстких военных злоключениях. Они, в итоге, стали псами войны, простым языком — наёмниками. Либо вовсе с катушек съехали… Не мог человек обыкновенный, имеющий душу, оставаться после такого с абсолютно целой психикой. Что-либо откалывалось от души, а вот что — известно не было. А я и сейчас не знаю, что откололось лично у меня. Но война точно не оставила меня целым, и в прямом, и переносном смысле.

И ведь что страшное, пошёл я на эту мясорубку не по своей воле. Пацаны погибали совсем молодые — только лет восемнадцать исполнилось, всё — иди защищать страну от врагов. Только со школьной скамьи, почувствовали ветер свободы, а в итоге… чувствуют переполнение свинца в организме. Да если бы я из-за лишних звёздочек ещё бы день здесь парился… Ищите дурака! Но дело в том, что никто твоего мнения и не спрашивал. Марш на фарш.

Страшные времена тогда были — отцы хоронили детей… Москва пылала, великая держава рушилась на глазах, как и все грёзы о социалистической революции, о которой писали путеводители коммунизма, к которому так стремился Союз. А после началась либерализация, плохие решения, разобщённость страны. Всё и вылилось в это. Страшное время, хорошо, что ты этого времени не знала, Агния. Жила в своём идеализированном Союзе, стремилась к мечтам… я тоже стремился. Но жизнь переломала мне хребет.

Я пытался отвлечься от всех этих мыслей. Но все попытки приводили лишь к тому, что прошлое болезненно напоминало о себе при каждом удобном и не совсем случае. Каждый раз, словно мозг специально издевался надо мной…

Мы тогда поехали в Петербург, отдохнуть от всех мыслей. Ну, а как называла его Ева, то Петроград. Она показательно строила из себя образ радикальной имперки, хотя была обычной девушкой-затворницей, которой не хватало общения. Пыталась привлечь к себе внимание, скорее всего… А сестра её, Женя, девушка моя, тоже когда-то была такой, но смогла выбраться из этого порочного круга. Именно она мне помогала все эти годы, вместе с отцом. Даже несмотря на факт моей тогдашней инвалидности.

Зашёл… заехал я как-то раз на Пискарёвское кладбище. Стоял проникающий ливень, омывавший Родину-мать и несчастные могилы погибших ленинградцев. В мучении искал я своё упокоение. Думал, что это закалит мой характер и позволит побыстрее перебороть реабилитацию. Но от бездушного вида могил, будто выражающего тягучесть и скорбность времён и поколений, а также от проникновенного лика Родины… я стал ещё больше думать о прошлом. Нагоняли жути и слова Ольги Берггольц, из стихотворения «Здесь лежат Ленинградцы». Никто не забыт, ничто не забыто…

Вроде, такая понятная истина, а молодёжь всё забывает об этом. Забывают о подвигах предков, и неважно каких, будь-то героическая псковская рота десантников, авиационный женский полк, так сильно ненавидимый нашим врагом, оборона Бреста и крепости Осовец, страдания жителей блокадного Ленинграда… да даже тех парней, что полегли в битве за Грозный.

В этом месте я ощущал настоящее единение поколений. Я чувствовал, что на меня, жалкого и безногого солдата, вернувшегося с войны, смотрят томные лики прошлых лет. Героических танкистов с Курской дуги, защитников Москвы и Сталинграда, а также легендарных пограничников, что первыми встречали напор чёрных крыльев с балкенкройцами на фюзеляжах и шум кованых сапог марширующей прямо на Родину фашистской орды. Даже углубляясь в прошлое — ратные витязи, что отстояли Русь от набегов татаро-монголов, прибили щит на врата Царьграда и отбили тевтонцев на Чудском озере. Или, к примеру, подвиги Империи — спасение Родины от наступления французов, Брусиловский прорыв, оборона Царицына…

И много их, безликих солдат, что пали во благо нас, детей и потомков их. И никто никогда не будет забыт, и никакая вещь не будет забыта.

Я был под дождём и смотрел на горящий Вечный огонь. Откинувшись на спинку кресла, я всё смотрел на него, даже несмотря на то, что промок я до нитки. В огне я видел отражение поколений и своё собственное. Отражение солдата, который смог пережить эту ужасную войну, пусть и потеряв ноги, и которую он больше никогда не выкинет из своей жизни, ибо она уже стала её частью. Частью жестокой жизни, часто несправедливой и ужасной от начала и до конца. Я находился в том месте, где лежат герои. Но я не стану одним из них. Я — не герой, в отличии от многих бравых ребят, что полегли в этой мясорубке. Я выжил, в этом моя проблема. Я выжил, пока другие умирали.

Я услышал шаги позади, это был мой отец. Он прогуливался по каменной дорожке, идя прямо ко мне. Вокруг памятника было подозрительное пусто. Томно смотря на ряды могил, мой отец подошёл ко мне.

— Снова войну вспоминаешь? — задал вопрос мне отец.

Я лишь глухо кивнул, продолжая смотреть в пламя Вечного огня. Горящего, будто зарева пожарищ от горящих домов, где недавно жили мирные семьи — война настигает каждого, и каждый, кто побывает в этом море крови, прознает это чувство.

— Пойми, ты не виноват в их смерти. На войне без потерь никуда. Ты, как сын солдата, должен это знать.

Я всё вспоминал своих сослуживцев… Мы же с ними и через огонь, и через воду, и через медные трубы прошли. Даже спаслись от безумного стрелка… я не хочу это вспоминать. А закончилось всё так… просто? Ещё минуту назад ты видишь тех людей, за которую и жизнь отдать не против — твоих настоящих друзей, улыбавшихся даже в самом адском пекле, в которое бы вас не занесло. Но больше они не улыбаются, никогда не будут улыбаться. Они мертвы, надо это просто принять. Пытаешься рассказать им шутку, как-то взбодрить… но бесполезно. Они выбрались из этого ада, они погибли. Да и я демобилизовался просто — граната зацепила. Правда, не умер я — единственное отличие.

— Надо это просто принять, как прошлое, сын. Прошлое, которое уже не исправишь. Мы живём дальше, в этом наше проклятие и привилегия.

— Нет… они умерли из-за меня, отец. — сказал я, всё ещё глядя в Вечный огонь. — Они могли были быть живы, понимаешь? Если бы не я…

Отец скорбно вздохнул, а затем положил руку на моё плечо.

— Это прошлое, Валериан. Надо принять его, как прошедшее. Как данность.

Ко мне, с другой стороны, подошла Женя, тоже ложа свою тонкую и прекрасную руку на моё плечо.

— Ничего не вернуть, Валериан, — произнесла Женя, — это произошло. Не разочаровывай своих боевых братьев. Они гордились бы тобой, зная, что ты смог пережить всё это.

— Лучше бы я этого и не переживал… почему именно я? Почему не Миша, почему не жизнерадостный весельчак Володя, почему не стойкий Димон? Почему не любой другой, а именно я?

Отец переставил свой взгляд на меня. Вновь видя его афганские шрамы, мне становилось не по себе…

— Так произошло. Просто произошло, не надо искать в этом особый смысл. Проживай жизнь, ведь именно для этого мы существуем. Прошлое на то и прошлое, чтобы помнить его, но не для того, чтобы оно закрывало собой будущее…»

А пока Валериан это рассказывал, у него самого слёзы накатывались. Малое и скупое отражение о минувших днях: как и плохих, так и хороших. Практически всегда, когда Валериан вспоминал своего отца, он непременно тосковал по нему, ведь он — тот человек, что вырастил его. Был с ним каждый момент его детства, отрочества, юношества…

Отец всегда поддерживал Валериана, он умер на стыке поколений — в 2001-м году. На старости лет, сын всегда был с отцом, ведь для него не было человека важнее, чем он. И даже одного маленького воспоминания о этом Вечном огне было достаточно, да что там… даже сам факт того, что он, будучи таким же сломленным солдатом после Афгана, смог завести нормальную жизнь и вырастить достойного сына, а после — помочь ему с дальнейшей жизнью после ужасов войны, которые сам когда-то испытал. Россия постоянно живёт в войнах, причин много, а это уже дело историков и политологов. Но двадцатый век слишком выделяется — сначала в куски разлетелась корона, ни державы и ни трона, всё к чертям. После — финская, затем — Великая Отечественная, ряд конфликтов в Африке и Вьетнаме, Афган… На этот раз в куски разлетелись мечты о социалистическом будущем. Под марш солдат, под залпы танковых пушек и чёрный дым, струящийся из заляпанного красной кровью Белого Дома, что омрачал голубой небосвод своей мрачностью. Москва вновь потеряла своих сыновей, да нет, не Москва — вся Россия!

А Агния всё это слушала, слушала молча. Она не могла что-либо сказать, ведь то, что описывал Валериан, было действительно печально. Сломленный своей жизнью солдат, которому срочно нужна помощь. И которую он, к счастью, получил — от своего отца и от своей жены. А жена, между прочим, также сыграла важную роль в послевоенной реабилитации. Наконец, Снежка решила продолжить разговор.

— Валериан… — та подошла к полярнику и села на кровать, рядом с ним, а затем томно посмотрев на него. — …спасибо, что рассказал мне это.

А Валериан был удивлён, мол, «за что?».

— Эх-х, Валя… — та вновь вздохнула, а на её лице появилась лёгкая, почти незаметная улыбка. — …Спасибо. Благодаря этому разговору мы действительно узнали больше о друг друге. Да и просто поболтали… как в старые добрые, не так ли… друг?

В её голос вновь вернулась неуверенность. Последние слова она произнесла с явной надломанной интонацией, а слово «друг» имело небольшую задержку. И из-за чего это? Но Валериан решил всё же спросить про то, что она хотела ему сказать, на что получил неуверенный, особо не сформулированный ответ:

— Да э-это… н-неважно, всё! — невзначай, пытаясь быстро сменить тему разговора, та сняла мокрую тряпку с головы Валериана и проверила его температуру на ощупь. — Что-то ты горячий… с тобой точно всё хорошо?

Валериан показал большой палец, отвечая, что всё хорошо — волноваться особо не следует. Но Снежке нужны были доказательства бронебойнее калибром — та взяла градусник из своей старой наплечной кожаной сумки, вынула из футляра, чуть встряхнула и затем передала Валериану.

— Ртутный, серьёзно?

— Купи мне электронный, тогда твоему бубнежу и будет место. Суй куда надо, да побыстрее…

— Странная фраза, если выдернуть её из контекста.

— Дурень, мерь уже температуру!

Ну, Валериан это и сделал — сунул куда надо, то есть под подмышку. Шля минута, вторая, третья… Валериан отдал градусник беловолосой, а та взглянула и чуть удивилась.

— Всё ясно, — произнесла Агния, — 37,5. Температурка небольшая, ты тут отлежись и всё нормально буде…!

Внезапно, зазвучал до боли знакомый звук, быть точнее — сигнал. Кто-то решил воспользоваться интеркомом на отсек бригады. Интересно, и кто же? Может, Эль Команданте проснулся? Усталый, чуть охрипший голос зазвучал в динамиках, а звуковую картину дополнял звук скрежета из-за не очень хорошего звукового оборудования.

— Внимание всем полярникам, на связи Георгий Умрилов, известный под прозвищем «Грозный». Мне доверили это сообщение для оповещения полярников. Внимание, ни в коем случае не заходить в: генераторные комнаты, главную обогревательную систему, в особенности — в подвалы основных генераторных систем. Мы зафиксировали мощный скачок напряжения, не пытайтесь разобраться в этот сами — для вашей же безопасности.</p>

Вот кого Валериан не ожидал услышать в оповещении по системе громкоговорителей, так это Грозного. А ещё, пуще того, узнать его имя — Георгий Умрилов. Интересная, выходит, фамилия. Даже хуже, чем «Крестов» — «Умрилов» к такому наёмнику, как выходит из монолога Че, подходит как нельзя лучше. Многие же на смерть идут, ибо не видят мирной жизни без войны. И жалко осознавать, что такие есть — и таких множество. Тех, кому жизнь больше не мила. Тех, кому Смерть открыла свои врата и не хочет закрывать, всё подманивая. Именно тех, кто идёт на смерть. Но, нежданно-негаданно, в интеркоме зазвучал ещё один голос, женский.

— Кстати, хотела предупредить, в столовой будет концерт «Рыжих бестий», приходить с красными флажками и хорошим настроением! Можете и с имперками приходить, но вам особо рады не будут, да, Ева? Через час! Ладно, но пасаран!</p>

И на этот раз сообщение точно окончилось. Просвистел обычный сигнал окончания сообщения, но зато стало ясно — у Алисы, что и озвучивала эту внезапную вставку, была собственная группа. Хотя, скорее подтвердились некоторые гипотезы, исходя из её диалога с Блюром в столовой. Скорее всего, те ребята, что с ней гуляли, пока мы с компанией были у Ижевского пруда, и есть её группа. Валериану, из общего числа тех ребят и девчонок, запомнилась лишь одна девушка с красными, мягко переливающимися в яркий оранжевый, короткими волосами, что также разделяла с Алисой один статус — комсомолка. Возможно из-за того, что она была самой необычной и выделялась на фоне других людей из компании Алисы, а возможно из-за каких-то других надуманных причин.

Валериан посмотрел в сторону Агнии, пока звучал сигнал окончании сообщения, а та, также смотря на своего собеседника, наконец, смогла продолжить фразу. Хотя тут, скорее, начать новую.

— Кстати, меня твои новые друзья… как их…? А, точно! Шура и Кассиопея, да?

Валериан кивнул, а затем продолжил слушать медика.

— Так вот, они меня попросили помочь с Барханом. Я уже наслышана, кто он такой, так что можешь не объяснять. Тебя они тоже хотели увидеть, однако, ты в таком плачевном состоянии… тебе надо отдохнуть, я и сама управлюсь!

Валериан привстал с кровати, снял мокрую тряпку со лба, чуть кашлянул, а затем воодушевлённо, насколько могло ему это позволить его сонное и слабое тело, сказал Агнии:

— Ну уж нет, дамочка. Обмолвилась — от меня не спрячешься. Помогу я тебе.