Глава пятая. Главный герой (2/2)

«Что ж, это было ожидаемо», — говорит себе Сакон. Он прикрывает глаза, как можно ненавязчивее кашляет в кулак — и всеми силами не обращает внимания на поднимающееся в груди, будто вода при потопе, чувство. Чувство, которое совершенно не нужно никому из присутствующих.

— Я нашёл то, что мы искали, — говорит Сакон скорее полке рядом с Мицунари — пусть даже тот уже оттолкнул Киёмасу от себя и, кажется, почти готов вслушиваться в чужие слова. — Буду ждать в кабинете.

К счастью, в хранилище, где они искали сведения об очередном мелком нарушителе, запрещено шуметь. А потому Мицунари не окликает Сакона — пусть даже, скорее всего, очень этого хочет.

Сакон же, пользуясь временным отсутствием напарника в кабинете, сильнее нужного ударяет скоросшивателем о столешницу. Кай с Масанори, которые, сидя поодаль, пристально всматривались в отражение какой-то карты, одновременно подпрыгивают на месте.

— Ох, простите меня, пожалуйста, — виновато складывает ладони Сакон. — Я больше так не буду, честно.

Мицунари возвращается чуть позже. Мрачнее тучи, он молча делит поровну принесённые Саконом записи о прегрешениях упрямо не желающего исправляться бедолаги. И, не обменявшись и словом, оба садятся по разные стороны от письменного стола и вчитываются в доставшиеся им бумаги.

Сакон понимает каждый знак только раза с третьего. А к окружающей действительности не прислушивается вовсе. Кай с Масанори о чём-то договариваются — почему-то шёпотом, — смахивают карту, поднимаются и, набросив куртки, спешат куда-то.

Только дверь за ними закрывается, как Мицунари поднимает глаза и… молчит. Лишь всматривается напряжённо в лицо, будто одними мыслями умоляя понять. Сакон до последнего пытается сосредоточиться на бумагах — не любит он мешать рабочее и личное, — однако через полминуты не выдерживает и, отложив их, как можно спокойнее произносит:

— Послушай, мне плевать, чем вы там занимаетесь с Киёмасой. Мы друг другу ничего не обещали. И, как следствие, ничего друг другу не должны. — Сакон буквально чувствует, как Мицунари от этих слов холодеет. — Только ответь мне, пожалуйста, на один-единственный вопрос. Зачем ты так упрашивал меня вернуться?

На последних словах Сакон едва не переходит на шёпот — настолько становится больно. Мицунари какое-то время продолжает смотреть в глаза, с очевидной беспомощностью, однако уже вскоре хмуро отворачивается. После чего складывает руки на груди и совершенно безучастно произносит:

— Ты понял всё по-своему. Не вижу смысла тебя переубеждать.

Сакон невольно вскидывает бровь.

— Хочешь сказать, увиденное можно толковать по-разному? — взывает он к здравому смыслу Мицунари — чувствуя, как едва ощутимо начинают дрожать руки. Однако в ответ раздаётся презрительная усмешка.

— Какая разница, если мне всё равно нет смысла оправдываться? Если мы с Киёмасой встречались четыре года из тех пяти, что ты отсутствовал в моей жизни? Встречались вплоть до того дня, когда Ёшицугу сообщил, где ты? Мы вообще должны были вот-вот переспать, когда он мне написал, — произносит Мицунари едва ли не с ненавистью — и настолько стремительно, будто до последнего прокручивал эти слова в голове. — В твоём возвращении и вправду не было никакого смысла. Я позвал тебя исключительно по мимолётной прихоти. А ты, видимо, прочёл в этом какие-то дополнительные смыслы.

Сакон упирается локтями в столешницу, сцепляет пальцы рук — и, склонив голову, какое-то время прячет лицо за этим замком, всеми силами подавляя желание встать и уйти отсюда сейчас же. Четыре года встречались, значит… Выходит, Мицунари лгал, когда говорил, что они не более, чем напарники… И ведь как убедительно лгал… Неужто за эти пять лет научился…

«А ну спокойно», — едва ли не приказывает Сакон себе. Не хватало только сейчас погрязнуть в пучине мерзких, ни на чём почти не основанных догадок. Он не имеет никакого права ревновать. В конце концов, у Мицунари были все причины думать, что его покинули навсегда. Вот только почему он сразу не сказал, что возвращает Сакона исключительно как напарника… Почему вёл себя так, словно…

— Кажется, нам нужно прийти в себя, прежде чем возвращаться к этому разговору, — наконец опустив руки, качает головой Сакон — однако Мицунари, будто не слыша, указывает:

— Езжай общаться с родственниками подозреваемого. Работа с людьми даётся тебе значительно лучше, чем мне. А я пока изучу все сведения и отправлю отчёт вдогонку. Всё, я в хранилище.

Ответа Мицунари не дожидается — поднявшись и собрав бумаги двумя резкими движениями, он решительно выходит из кабинета.

И Сакону огромных усилий стоит не броситься за ним следом.

***</p>

Дома Сакона встречает темноволосый худощавый мужчина с серыми глазами. Взгляд этих глаз, некогда пасмурных, обрёл сияющий, совсем как у Ёшицугу, намёк на «потусторонность» ещё семь лет назад — однако до сих пор отзывается призрачной болью в шраме на левой щеке. Сакон даже разуться не успевает — а его лучший друг и сожитель уже зачитывает наизусть собственные слова, насмешливо растягивая гласные:

— «Я изнемогаю без вас, драгоценный господин Шима! Жить не могу без ваших рук и губ! Прошу, возвращайтесь как можно скорее и освободите меня от оков бренной скуки! Зачем вам эта рыжая бестия, когда у вас есть я? Бесконечно ваша, бутылка коньяка».

— Шигэнобу, — пытается проворчать Сакон — хотя в действительности с трудом сдерживает улыбку. — Ещё раз такое пришлёшь — откажусь делить с тобой плату за проживание.

— Прости, — смеётся Укон, прислонившись к стене прохода. — Но ты такой грустный из-за этих своих отношений, что я не удержался.

— Я это предвидел, — отмечает Сакон, шагая к себе. — Поэтому не стал читать твоё творение целиком.

— Ах! — наигранно вздыхает Укон. — Значит, вот как ты отплачиваешь мне за то, что я неизменно выступаю в качестве твоего первого читателя? Ну ты и подлец!

— Заметь, я ни разу не просил тебя выступать в подобном качестве, — смеётся Сакон уже из своей спальни, стягивая свитер. Укон приоткрывает дверь — вынуждая напрячься. — Шигэнобу, ты ничего не перепутал?

— Да ладно, мы ведь оба мальчики, — дразнится тот. — А коньяк, между прочим, и вправду по тебе скучает…

Укон смотрит слишком красноречиво, чтобы отказать. В конце концов, завтра выходной. К тому же настроение как раз ни к чёрту… Однако, надев футболку, Сакон отвечает наполовину грустным:

— Я ведь поклялся: после той ночи — рядом с тобой больше ни капли.

Укон вздыхает.

— Что ж, попытка не пытка, — слегка разочарованно усмехается он. — Я лишь подумал: раз ты возвратился такой напряжённый, то…

— Шигэнобу, — многозначительно тянет Сакон, и Укон сразу же вскидывает руки:

— Всё, отстал. Только не злись.

Сакон и не злится — однако всё равно решает отомстить.

— Кстати, как твоё сотрудничество с Хидэскэ? — как можно невиннее спрашивает он. И по одному помрачневшему лицу Укона понимает, что попал в точку.

— Хидэскэ — пальцы в хлеборезке, — с каменным лицом произносит тот. — До сих пор не понимаю, каким местом Ода определяет, кого к кому ставить в пару. Мало того, что отправил в загибающийся отдел к Мацунаге, так ещё и приставил к тому, кто едва не загнал тебя под Правосудие! Клянусь, однажды я этого выродка придушу — леской. И закопаю — в перелеске. Потому, что он Хидэскэ.

Сакон, не выдержав, смеётся.

— Зато смотри какой ты теперь у нас стихоплёт! Я бы на твоём месте относился к сотрудничеству с «этим выродком» как к ценному опыту.

Укон тут же закатывает глаза.

— Да что ты заладил об этой «ценности»! К чему терпеть то, что не нравится, если можно взять жизнь в свои руки?

Сакон, приблизившись к Укону, утешающе кладёт ладони ему на плечи. И, приняв самый что ни на есть умный вид, произносит:

— Ты отпираешься — а говоришь всё равно как Мацунага. Так что приглядись и к Хидэскэ — он, по меньшей мере, хорошо умеет налаживать связи. Пусть учит тебя полезному, ослабляет бдительность — а ты потом ка-ак отомстишь за меня! А теперь — кыш отсюда, я буду писать.

— Жестокий ты, Кацутакэ! — возражает Укон, однако всё-таки позволяет развернуть себя к двери и послушно выходит. — Я ведь с тобой хочу напарничать, а не с этой стамеской-занавеской. — Напоследок, он прислоняется плечом к раме и опечаленно вздыхает: — И почему я не родился попозже — хотя бы лет на десять-пятнадцать?

— Дело вообще не в возрасте, Шигэнобу, — устало произносит Сакон, — и ты прекрасно об этом знаешь. А теперь — доброй ночи.

— У самого-то, небось, ночь будет отнюдь не добрая? — успевает бросить Укон в щель между створок. — Мицунари снова был в угаре?

— Скорее в ударе, — хмыкает Сакон, прежде чем закрыть наконец дверь.

И, едва оставшись наедине с собой, вспоминает, насколько ему в действительности паршиво.

Разложив постель, Сакон честно пытается сосредоточиться на тексте, который выводит под расчерченным панелями потолком. Однако мысли, конечно же, неизменно возвращаются к Мицунари: именно с него Сакон списал главного героя своей книги — и того продолжения, над которым безуспешно работает теперь. До внезапного живо представляется взгляд — обиженный, высокомерный, обжигающий — и напряжение, что, кажется, ослабло на уличном холоде, вновь охватывает и без того уставшее за неделю тело. Будто вспышками, на ум тут же приходят воспоминания и о жарких прикосновениях, и о горячих поцелуях, и о дурманящем шёпоте… В итоге Сакону просто приходится открыть пустое полотно для совершенно нового текста.

«Будь. Оно. Проклято».

Сакон знает, что до сих пор может согласиться на якобы дружеское предложение Укона. И знает, что это предложение спокойно может перерасти в отнюдь не дружеское взаимодействие — достаточно лишь намекнуть. Прежде именно так порой и случалось, пусть даже ощутимых последствий не имело. Вот только Сакон уже больше трёх месяцев попросту не видит себя ни с кем, кроме Мицунари. Хуже — даже не смеет глядеть в чью бы то ни было ещё сторону. Как так вышло? Почему, стоило ему появиться на пороге после пяти лет разлуки, как в сравнении с ним померк остальной мир? И стало плевать на всё и на всех — в том числе и на себя?

Когда Сакона только уговаривали вернуться, он, конечно, понимал, что меняет спокойное, относительно устоявшееся существование вдали от чужих глаз на вечную угрозу разоблачения — вопреки заявлениям Мицунари о том, что последние несколько лет он не позволяет вмешиваться в свою личную жизнь даже отцу. Однако Сакон и предположить не мог, что именно ждёт его в будущем. Что он будет нарочно искать повода отказаться от очередного приглашения «на чай». Что каждую неделю, так же нарочно, будет просить Укона писать — лишь бы под рукой всегда имелся достойный предлог уйти. Что в каждом действии, в каждом слове Мицунари будет искать повод для разочарования — и сбегать, нарочно, едва тот начнёт мысленно корить себя за то, в чём виноват… и попутно — в том, в чём не виноват вовсе. Быть может, лучше бы Сакон и вовсе не знал, как — и с кем — складывалась жизнь Мицунари после их расставания? Отказался бы возвращаться, наотрез. Отпирался бы до последнего — вопреки попыткам воззвать к чувству вины. Однако ставка была сделана — слишком опасная, отнюдь не приятная Сакону. Он перебрался в столицу сам — и невольно переманил туда же Укона. А буквально через несколько дней после возвращения застал Мицунари с Киёмасой, целующимися, в хранилище. И разум отказался понимать такое от слова «совсем».

Поцелуй этот никак не сочетался с тем, что Мицунари силился донести прежде. Разве можно так отчаянно уговаривать, так призывно смотреть в глаза, так обжигать любым прикосновением — а после целоваться с другим, прямо посреди рабочего дня, да ещё и обвинять потом в непонятливости? Сакон не хотел обманываться: он почти поверил в то, что досаднейшим образом ошибся; почти приготовился к тому, чтобы возвратиться к самозанятости…

Но произошло событие, которое не вписывалось в уже обновлённые его представления. Перепутав — такое вообще бывает? — напитки на посиделках, Мицунари едва ли не затащил Сакона к себе, решительно настроенный переспать с ним, как никогда откровенный и требовательный. И возник уже новый вопрос: зачем всем видом показывать, что напарник для тебя лишь напарник, зачем строить из себя само равнодушие и высокомерие — но при первой же возможности напрашиваться на близость, явно подразумевающую дальнейшие обязательства друг перед другом?

Давать надежду — и ввергать в отчаяние; отталкивать от себя — и подходить до непреодолимого близко. Скажи кто Сакону лет десять назад, что однажды его попытаются заковать в такие кандалы — он бы ни за что не поверил. «Я с собственной женитьбы сбежал, лишь бы не потерять свободы — о чём вообще речь?» — рассмеялся бы Сакон. Он долгие годы, с самой юности, был уверен, что прекрасно знает себя и свои желания. Но теперь раз за разом не может справиться с собой — и порой искренне не понимает до конца, что именно делает. Сакон не может объяснить, почему не в силах прямо сказать Мицунари: определись. И при этом понимает, что сам обрёк его на ошибки и метания — тем, что сбежал на пять чёртовых лет.

Эти пять лет вполне могли превратиться и в десятилетие, и в целую жизнь, если бы не удачное — удачное ли? — стечение обстоятельств. Если бы попытки справиться с болезненным расставанием не превратились в целую книгу. Если бы эта книга не оказалась достойной того, чтобы увидеть свет. Если бы Сакон не вложил в неё слишком много намёков на правду — в том числе и о своём местоположении. И если бы не Ёшицугу, который ни разу Сакона не видел — однако узнал его едва ли не с первых строк. Мицунари имел все основания счесть предательством исчезновение человека, к которому за полтора года успел привязаться как ни к кому сильно. И которому за считанные дни до расставания признался в любви.

Сакон до безумия хочет, чтобы Мицунари был счастлив — с тем, кто действительно способен его осчастливить. Этим стремлением Сакон руководствовался, когда шесть с половиной лет назад соглашался на затею Нобунаги — взять в подопечные юношу, который пребывает в унынии из-за тяжёлой потери. Это же стремление двигало Саконом, когда он в спешке покидал столицу через полтора года. Стремление это не изменилось до сих пор, и Сакон даже не думает винить Мицунари в том, что он последние четыре года встречался с Киёмасой. Да пусть бы и дальше с ним встречался, хоть до скончания века — только бы не лгал и не увиливал. Однако возвратить к себе человека, которому ты пять лет назад признавался пусть и в юношеской, но любви, очевидно намекать на то, что желаешь быть с ним, — только чтобы держать его в постоянной неопределённости? Даже для наказания за побег это слишком жестоко — с одной стороны.

С другой же, Мицунари так и не повторил своего признания — того, пятилетней давности. Он сказал, что ему Сакон «нужен» — а это отнюдь не «люблю». А даже если «люблю» — то отнюдь не обязательно «тебя одного». При этом Мицунари не спешит обсуждать и иного, даже самого животрепещущего — и их с Саконом обоюдное молчание начинает походить на двустороннюю пытку. Сакон до сих пор понятия не имеет, что значил тот поцелуй в хранилище. Мицунари понятия не имеет, что Сакон по поводу этого поцелуя на самом деле думает. Сакон не может быть уверен, не спит ли Мицунари с Киёмасой до сих пор — теперь уже чередуя. Мицунари не может быть уверен, что его не отвергнут — в ту минуту, когда он окажется наиболее уязвим. Сакон тысячу раз проклял себя за то, что поддался соблазну и принял слова Мицунари о чувствах, которые «не изменились», за полноценное признание в любви. Мицунари не спешит озвучивать своих истинных чувств — прекрасно помня, чем всё обернулось в прошлый раз. Сакон постоянно просит не называть его тайным именем — поскольку прошлое лучше оставить в прошлом. Мицунари постоянно это тайное имя использует — умоляя стать прежним, любящим безусловно.

Всё честно, всё справедливо. Но кому от этого легче? Уж точно не самому Сакону. Их совместимость — в сотню, однако это не значит, что оба знают друг о друге всё. Сакон уверен, что сойдёт с ума, если Мицунари и вправду до сих пор спит с Киёмасой, но не имеет права ни спрашивать, ни требовать — и потому каждый чёртов раз ищет намёки. Сакон совершенно точно ревнует, но не может сказать об этом — и оттого постоянно норовит оставить на Мицунари хоть какие-то следы. Сакон ненавидит себя за то, что томится постыдным желанием обладать — которое не имеет никакого отношения к искренней, построенной на полном доверии любви. И Сакон не способен избавиться от этого желания — потому что о доверии между ним и Мицунари теперь не может идти и речи…

Пустое полотно обиженно вспыхивает перед глазами: зачем открывал меня, если смотришь в одну точку уже десять минут кряду? Сакон тихо усмехается, понимая: это о нём так заботятся — чтобы колдовские силы не текли в пустоту. Вздохнув, он с пару мгновений думает, что же делать дальше.

И неожиданно осознаёт, что теперь как никогда сильно нуждается в новом главном герое.