Глава пятая. Главный герой (1/2)
«Что же я натворил…»
Ёшицугу прячет нижнюю часть лица за шарфом — и шагает домой больше по памяти. Заснеженная, залитая светом дорога расплывается перед глазами в сплошное жёлтое пятно, которое то и дело вспыхивает — вместе с фонарями, под которыми Ёшицугу проходит. И дело вообще не в том, что он до последнего отказывается носить очки на постоянной основе. Сейчас глаза ему застилают отнюдь не последствия колдовского удара, под который он попал семь лет назад.
Ёшицугу знал, что однажды всё закончится. Больше — поначалу верил, что их «отношениям» отведены считанные дни. А оттого вдвойне усердно напоминал себе о том, чего хочет в действительности. Даже когда счёт пошёл на недели.
«Это всё — ради него», — мысленно повторял Ёшицугу, отвечая на уверенные поцелуи.
«Я обязан ему жизнью», — убеждал себя, оглаживая ладонями крепкие смуглые плечи.
«Погибну — а сделаю его счастливым», — уговаривал — задыхаясь на смятых простынях.
Близость с Киёмасой, вопреки всему, была даже приятной. Почти даже походила на то, чего Ёшицугу так не хватало — в особенности с тех пор, как они с Такаторой решили остаться просто друзьями. Нет, Ёшицугу не обманывался. Он был более чем уверен, что не сумеет полюбить Киёмасу. И даже влюбить его в себя. Однако у Киёмасы за плечами было четыре года отношений, в которых он добивался своего давлением и подначками. Отношений, в которых его упрямо лишали ощущения постоянства и надёжности. И, едва первичная, ослепляющая страсть, вызванная тоской по чужому теплу, утихла, как в дело начали вступать (и понемногу — всё портить) вредные привычки. Губительная ревность — и неистовое упорство.
Ёшицугу предчувствовал, что в ближайшее время их отношения достигнут того порога, когда придётся выбирать: либо их связь перерастает в нечто большее, либо они окончательно расходятся… либо обоих ждёт череда ссор и примирений. Ёшицугу мысленно готовился к третьему варианту — к тому, чтобы упрямо, возможно даже за руку, вести Киёмасу меж двух крайностей, пусть даже в ущерб собственному душевному равновесию. Ёшицугу понимал: уж на четыре года, как с Мицунари, это всё равно не растянется. А потому повторял себе, будто заклинание: ты должен выиграть время; не смей бросать; ещё слишком рано.
Но сегодня Киёмаса перешёл ту незримую границу, что они установили между собой ещё в первый день близкого, отнюдь не рабочего взаимодействия. Тогда Ёшицугу сам признался в том, что нарочно подсунул Мицунари выпивку, к которой у того повышенная восприимчивость — в силу неопытности. А ещё — в том, что нарочно поручил Сакону проводить охмелевшего напарника до дома. Ёшицугу попросту устал наблюдать за тем, как эти двое изводятся: смотрят друг на друга украдкой — оба с болью… но упрямо не делают решающего шага: один из-за обиды и страха, другой — из-за стыда и вины.
Замысел сработал… ну, почти. Они по меньшей мере начали встречаться… ну, тоже почти. И… уже вместе… почти… ну, или будут вместе, если им никто не помешает… по меньшей мере, настолько вместе, насколько доступно двум мужчинам в среде хранителей…
В общем, именно из-за всевозможных «почти» Ёшицугу три месяца назад напросился к Киёмасе выпить. А ещё — из-за того, что ему, в отличие от некоторых, своей подлостью кое-что не подправил, а подпортил. Киёмаса уже не юнец и по пустякам голову не теряет, однако Ёшицугу всё равно готов был принять на себя всю, совершенно заслуженную, ярость. Но Киёмаса, как ни удивительно, проявил снисходительность — и оба негласно условились: ты не напоминаешь мне о том, что я до сих пор люблю Мицунари, а я не заикаюсь о том, как — и, главное, почему — ты нас разлучил. До недавнего времени оба этому условию следовали. И обоих, по меньшей мере на первый взгляд, всё устраивало.
Однако сегодня Киёмаса открыто нарушил договор — и ударил в самое больное. В очередной раз поддался неуверенности в себе — и обернул откровенность собеседника против него же. В итоге Ёшицугу сам не заметил, как потерял голову. И мало того, что отказался встречаться, так ещё и — ну вот кто за язык тянул? — решил сменить напарника. Воспоминания о том, как внезапно помутился рассудок, до сих пор свежи, однако оттого не менее туманны. А ведь Ёшицугу был уверен, что уже обо всём с собой договорился — и ни в коем случае себя не подведёт…
— Вот чем ты думал… дурень, — бормочет вполголоса Ёшицугу — и, замерев, крепко жмурится, в надежде прийти наконец в себя. Быть может, стоит притвориться, что он всего лишь пошутил? Или, на худой конец, прикинуться, будто жить не может без Киёмасы? Или поступить честнее — и прямо пригрозить: будешь мешаться…
— Господин Отани? — Ёшицугу едва не подпрыгивает на месте, когда внезапно слышит возле себя взволнованный мягкий голос. — У вас всё хорошо?
«Вот что называется „лёгок на помине“», — проносится в голове. Ёшицугу даже необязательно открывать глаза, чтобы понять, на кого именно ему повезло наткнуться в столь необычный час.
— Господин Шима, — всматривается он тем не менее в Сакона. — Какая встреча. А я тут просто гулял перед сном — и задумался над… своим.
Сакон облегчённо выдыхает — чуть преувеличенно, однако совершенно искренне. И Ёшицугу от этого сразу же становится теплее — вопреки всему.
— Боюсь даже спрашивать, о чём именно вы задумались, — тем временем произносит Сакон, чуть склонившись. — Со стороны казалось, будто вам больно.
— Я всего лишь вспомнил, чем закончилась ваша книга, — тут же находится с ответом Ёшицугу. — Наказание главный герой получил достойное — однако мне его всё равно жаль.
— А, вон оно что… — смущённо отводит глаза Сакон. Но, быстро опомнившись, восклицает: — Кстати! Вы ведь домой? И нам, получается, по пути?
Когда они сворачивают за ближайший угол, Ёшицугу оказывается не в силах терпеть пусть даже нисколько не напряжённую тишину.
— Скажите, господин Шима. Вы ведь допускали… что вас по этой книге найдут?
Какое-то время Сакон размышляет над ответом. После чего чуть тише привычного, но честно говорит:
— Допускал. Однако не надеялся.
И вот, не прошло и нескольких минут, как первоначальная радость от встречи потихоньку начинает угасать. Ёшицугу, конечно, сразу понял: если Сакон идёт сейчас домой — значит, у них с Мицунари ничего не сложилось. Хотелось, конечно, поначалу обмануться и дружелюбным поведением, и тёплой улыбкой…
«Надеюсь, они хотя бы не поссорились», — размышляет Ёшицугу — уже отчётливо ощущая, насколько Сакон напряжён. Шагает-то он уверенно — как и положено тому, кто, в отличие от Мицунари, не привык держаться за людей. Однако плечи полноценно расправить Сакону явно не удаётся. А значит, и вдохнуть полной грудью. Да и руки, которые он весь путь прячет в карманах, наверняка сжаты в кулаки.
Болезненно сжимается и сердце Ёшицугу: так бывает, когда хочешь помочь — но осознаёшь, что по большей части бессилен. Однако разум отказывается признавать это бессилие. Подумаешь, какое-то сердце от чего-то там сжалось. В итоге, мысленно отмахнувшись от неуместного ощущения и на всякий случай оправив шарф, Ёшицугу произносит:
— Вам ведь известно, что Мицунари все пять лет ждал от вас знака?
Сакон, не выдержав, мрачно усмехается:
— Если бы это ещё что-то меняло… — однако, заметив, как Ёшицугу невольно замер на месте, оборачивается — и прикрывает глаза. — Простите. Я искренне благодарен вам за то, что вы догадались, где меня искать. И, поверьте, даже если у нас с Мицунари ничего не получится, я сочту своё возвращение в хранители ценным опытом. По меньшей мере потому, что имел честь познакомиться с вами.
«Да он же…» — Ёшицугу кажется, будто у него из-под ног ползёт дорога.
К сожалению, им пора расходиться едва ли не через минуту пути — а потому на спор времени уже не остаётся.
— Доброй ночи, господин Отани, — улыбается на прощание Сакон.
Ёшицугу огромных усилий стоит улыбнуться в ответ — пусть даже одними глазами.
Он держится у входа во двор ровно до того времени, покуда Сакон не исчезает из виду. А когда закрывает ворота, на время прижимается лбом к холодному металлу. На деле — желая не просто прижаться, а хорошенько приложиться.
Три. Месяца. Насмарку. Чёрт побери, да их отношения, получается, едва ли сдвинулись с мёртвой точки! Сакон ведёт себя так, будто в любую минуту готов сорваться прочь. А Мицунари, видимо, скорее умрёт, чем будет его удерживать.
«Проклятье… Ну зачем я вообще заикнулся о том, что не хочу больше быть напарником Киёмасы!»
Работай они дальше вместе — в руках осталось бы пусть даже подобие рычага. Киёмаса по меньшей мере чаще был бы на виду. А Ёшицугу, как последний дурак, тем временем просто взял — и спустил изголодавшегося тигра с поводка. Именно теперь, когда добыча вот-вот останется совершенно беззащитной…
Ёшицугу поддаётся мимолётному порыву — и вновь берётся за ручку, намеренный возвратиться к Киёмасе и любой ценой примириться с ним. Однако замирает, вспомнив, чего они успели друг другу наговорить.
«Нет, рано. Ему нужно время, чтобы прийти в себя. А мне — чтобы ещё раз изучить обстановку».
Домой он заходит как можно бесшумнее. Однако, раздевшись и добравшись до кухни, обнаруживает, что беспокоился напрасно. Такатора — сверстник, друг, сожитель, а также бывший напарник и возлюбленный Ёшицугу в одном лице — не спит. И упрямо делает вид, будто увлёкся отражением какой-то рукописи. Он даже брови хмурит с такой натугой, словно добросовестно корпит над домашним заданием.
— О чём читаешь? — как можно спокойнее спрашивает Ёшицугу, усаживаясь за стол.
— О том, какая отрава берёт взрослых тигров, — язвительно выдаёт Такатора — слова, которые, видимо, всё это время нарочно проигрывал в голове. Смахнув висящий в воздухе текст, он мрачно добавляет: — Шучу.
— Смешно, — приподнимает уголки губ Ёшицугу. — Всё, я вернулся, можешь идти спать.
Такатора закатывает глаза — однако уже через мгновение стыдливо смотрит на свои колени.
— Я правда зачитался, — стоит на своём он, даже когда следует за Ёшицугу по проходу. — Или ты не веришь?
— Верю, — бодро оборачивается к нему Ёшицугу. — И именно поэтому прошу: впредь не жди моего возвращения. А то задержусь на всю ночь — и буду потом виноват в том, что ты падаешь.
— К слову о ночи, — хмурится Такатора в полумраке — с искренним волнением.— Я всё понимаю, Кэймацу, но, прошу, и ты меня пойми. — Он подходит на шаг ближе и, какое-то время помявшись, шепчет: — Пожалуйста, не ходи больше в такое время в одиночку.
Ёшицугу мысленно улыбается — однако отвечает наполовину строго:
— Меня никто не украдёт, Ёкичи. А если попробует — скручу колдовством в узел. В конце концов, я уже большой. Меня вон даже в поездки отправляют.
Не удержавшись, он приглаживает другу непослушные тёмные волосы. Тот сердито фыркает, однако ладонь перехватывает осторожно — и какое-то время держит в руках, прежде чем отпустить.
— И ещё. Носи с собой перчатки. Пожалуйста.
— Ладно, — послушно склоняет голову Ёшицугу. — Но только при условии, что ты немедленно отправишься спать.
Такатора кивает — однако, прежде чем уйти, внимательно всматривается в лицо Ёшицугу. Всматривается с очевидной болью — и со сдержанной мольбой. Конечно же, на уме у Такаторы ещё в достатке слов, отнюдь не только о перчатках и тревогах. Вот только слова эти запрещено произносить, по меньшей мере пока.
«Мне нужно время определиться», — открыто попросил Ёшицугу после того, как впервые переспал с Киёмасой. И Такатора до сих пор относился к этой просьбе с должным пониманием. Он обжигает ревнивыми, как прямо сейчас, взглядами; проявляет чрезмерную заботу — из страха вновь потерять. Однако добросовестно держится в очерченных рамках. И Ёшицугу ему за это искренне благодарен.
— Доброй ночи, — старается улыбнуться Такатора — однако синие глаза его сияют грустью.
Уже у себя, Ёшицугу устало прислоняется к стене — и неторопливо, будто сквозь сон, расстёгивает пуговицы на рубашке. Самое смешное, что тело его до сих пор помнит прикосновения Киёмасы. А перед глазами тем временем — преисполненный боли взгляд Сакона.
«Если бы он только знал…» — думает про себя Ёшицугу — но не додумывает. И, для верности, шепчет в пустоту перед собой:
— Я обязан всё исправить.
***</p>
Три месяца назад…
Сакон понимает всё сразу. И в первую очередь — потому, что иначе подобное понять просто невозможно. Это не сон, и не видение, и не какая-то злая шутка. Это действительно происходит, здесь и сейчас, по-настоящему. И прямо на глазах у Сакона.
Киёмаса целует Мицунари настолько уверенно, что не остаётся никаких сомнений в том, в каких именно они состоят отношениях. Так не целуют впервые; так не целуют в порыве отчаяния. Так, прижав ладони к затылку, пусть даже забившись в самый глухой угол помещения, целуют с полным пониманием: меня ни за что не оттолкнут.