часть 17: в конце (2/2)

— Да, не волнуйся, — кивнул Нил, — мы тебе верим. Но Аарон не верит, и он не хочет с тобой разговаривать. По крайней мере, на какое-то время.

— Не мог бы ты сказать ему? — я схватил Ники за руку. — не мог бы ты сказать ему, что я этого не делал? Я не хочу, чтобы он ненавидел меня.

— Да, да, — быстро закивал Ники, затем сглотнул и убрал руку, — конечно. Я… оставлю тебя с Нилом. Он знает твой курс лечения, поэтому будет присматривать за тобой, пока Эбби не вернется. Хорошо?

— Да… — я снова прикусил губу. — Да, иди. Со мной все будет в порядке.

Взгляд Ники метнулся между мной и Нилом, прежде чем он развернулся и направился прямо к выходу из медицинского крыла.

Я выдохнул и расслабился на своей подушке, закрыв глаза. Когда я открыл их снова, Нил смотрел на меня прищуренными глазами и взглядом, который мог убить.

— Что, волчонок? — поддразнил я.

— Ты сделал это, не так ли? — усмехнулся он.

— О, черт возьми, — я закатил глаза и скрестил руки на груди, — что, я даже не могу что-то скрыть от тебя теперь?

— Ха! Ты хотел бы, — он улыбнулся, — но твое сердцебиение было слишком быстрым: ты наверняка лгал. Итак, ты сделал это?

— Ты довольно ясно дал понять, что я не могу лгать.

— Прекрасно, — усмехнулся он, но затем снова стал серьезным, — почему?

— Ты сам сказал, я ненавидел эту суку, — пожал я плечами.

— Да, но это еще не все, — он склонил голову набок, — с тобой всегда есть что-то большее. Что она сделала, чтобы так сильно тебя разозлить?

— Почему это имеет значение? Она ушла.

— Назови это любопытством.

— Я называю это не лезть не в свое гребаное дело, Джостен.

— Неважно, — засмеялся он, — выкладывай в любом случае.

— Она использовала проклятие Круциатус на Аароне, — внезапно заявил я, и он выпрямил спину и очень внимательно посмотрел на меня, — дважды. Я не мог позволить, чтобы это сошло ей с рук.

— Что ж, — его глаза выражали эмоцию, которая не была ни гордостью, ни удовлетворением, но где-то в этом спектре, — тогда лучше умереть.

Я усмехнулся и снова расслабился, сделав глубокий вдох. Но он еще не совсем закончил.

— Итак, о твоем недавнем срыве, — начал он, — я почувствовал, что это было мало связано с потерей твоей матери и больше связано с тем фактом, что твой план пошел не так, как ты думал.

— Как же так? — я повторил. Я бессознательно сжал кулаки и попытался их разжать.

— Ты хотел погибнуть в катастрофе? — его глаза читали мою душу, как открытую книгу, и я ненавидел каждую секунду этого.

— Нет, — сказал я.

— Лжец, — Нил злобно улыбнулся, но затем встал, — я позвоню Би.

***</p>

— Я не хочу говорить, — я закатил глаза, как только услышал отрывистый звук ее каблуков, стучащих по кафельному полу. Ее теплый смех прозвучал в ответ. — Я серьезно, Би. Я не хочу говорить об этом. Я слишком много болтал для одного дня.

Она села на стул рядом с моей кроватью и скрестила ноги. По какой-то причине на ней была магловская одежда: белая рубашка с пышными короткими рукавами, которую она заправила в облегающую ярко-зеленую юбку, и забавные очки на кончике носа. Она нежно улыбнулась мне.

— Ты даже не знаешь, о чем я хочу тебя спросить, — просто ответила она на мое предыдущее заявление.

— О моей недавно скончавшейся матери, я полагаю.

— Или о том факте, что Нил только что сказал мне, что, по его мнению, у тебя есть инстинкты самоубийцы.

— Крыса, — вскипел я.

— О, заткнись, — она снова засмеялась, — он просто присматривает за тобой.

— Его никто не спрашивал.

— Никто не просил тебя разбивать машину твоей матери…

— Я не делал этого!

— Хорошо! — она продолжала хихикать, что приводило в бешенство, — мы пропустим этот фрагмент. Я хочу начать с самого начала.

— Подожди, — я несколько раз моргнул, сбитый с толку. — Что ты имеешь в виду?

Она нежно улыбнулась и потянулась к моей руке, которая лежала сверху на пуховом одеяле, но я быстро отдернул ее, глубоко вздохнув. Би наклонила голову, но отвела глаза к своему блокноту, удобно расположенному на коленях, пока она щелкала ручкой между двумя пальцами.

— Я хочу поговорить о твоей истории, Эндрю, — наконец призналась она.

Я начал отрицательно качать головой, прикусывая нижнюю губу так сильно, что почувствовал, как она немеет у меня на зубах.

— Я не хочу, — ответил я, — я не хочу говорить об этом.

— Ты должен довериться мне в этом. В противном случае все будет только хуже: твои отношения с Нилом и Рене, подозрительность друзей твоего брата по отношению к тебе, тот факт, что твой брат полностью верит, что у тебя хватило смелости убить собственную мать. Будет только хуже, и ты останешься один, Эндрю. Это то, чего ты хочешь?

— Какое это имеет значение? — я огрызнулся, лая на нее, как будто она была, в конце концов, причиной того, что я чувствовал себя таким беспомощным, так без устали покинутым всеми, кого я любил и кому я пытался выразить эту любовь.

— Это имеет огромное значение в мире для кого-то вроде тебя, не так ли? — она пожала плечами, — это имеет огромное значение для кого-то, кто чувствует, что все стремятся заполучить тебя, как будто Вселенная каким-то образом вращается таким образом, что влияет только на тебя напрямую и отрицательно. Ты чувствуешь, что у тебя есть всего несколько хороших моментов, и ты не хочешь потерять и это тоже, не так ли?

Я наблюдал за ней, спокойной, как море, когда нет ветра, неподвижной, как Великая стена, и у меня отвисла челюсть. Я не знал, то ли от восхищения, поскольку мне казалось невозможным, чтобы такое описание было сделано почти совершенно незнакомым человеком, то ли от удивления, потому что я не мог поверить, что меня так легко прочитать.

— Я…

Что-то в моем сердце треснуло, и мои губы начали дрожать, когда я пытался собрать в голове фразу, которая могла бы иметь какой-то смысл, которая могла бы передать, сколько боли, и изнеможения, и печали, и усталости я испытывал ежедневно, как я чувствовал, что ничто в целом в этом широком мире не могло бы когда-нибудь начать смягчать мучения, от которых болело мое сердце, которые сделали мою жизнь несчастной до такой степени, что она стала почти невыносимой.

Я думал, что могу просто закричать, позвать Эбби, заставить Би уйти, чтобы мне не пришлось сталкиваться с тем фактом, что я не мог выносить ничьих прикосновений, что одна ласка вызывала у меня желание вырвать свою душу и убить ее, что я никогда не чувствовал любви к родителям, той безусловной любовью, которой все всегда хвастаются, что я часто сожалел о том, что родился, что я часто пытался покончить с собой, что разбитая машина Тильды было не первым и, вероятно, не последним разом, когда я действительно принял, что моя жизнь закончилась задолго до того, как это.

Я смирился с тем фактом, что я не жил, я выживал. Я даже не знал, что я больше переживаю, и я дышал, и мое сердце билось исключительно назло, исключительно для того, чтобы любой, кто причинил мне боль, знал, что я все еще там, все еще борюсь, и, может быть, просто может быть, однажды я смогу сказать, что преодолел обиды, боль, мучения.

Каким-то образом я был жив, и я хотел, чтобы это стало известно всем, кто думал, что я бы никогда не пережил того, что со мной сделали.

— Ничто из того, что я скажу, никогда не выйдет за пределы этой комнаты, верно? — я, наконец, заговорил, уставившись в потолок над нашими головами.

— Я клянусь тебе, — ответила Би, — это между мной и тобой.

— Хорошо, — я проглотил свои страхи и перевел взгляд на нее, встречаясь с ней глазами, — давай сделаем это. Но ты должна помочь мне, ты действительно должна помочь мне, Би.

— Я сделаю все, что в моих силах.

— Хорошо, — рассеянно кивнул я. — Я должен предупредить тебя; у меня эйдетическая память. Я помню все, что я когда-либо испытывал, и для меня невозможно что-либо забыть. Я помню все, что я наблюдал, слышал, чувствовал, думал. Большинство моих воспоминаний умрут вместе со мной, навсегда невысказанные, но некоторыми я готов поделиться с тобой.

— Меня это устраивает, пока ты помогаешь мне помогать тебе, — повторила Би.

— Я постараюсь.

— Давай начнем, — она прочистила горло, — расскажи мне о том, как ты впервые почувствовал себя в опасности или беспомощными.

Моменты мелькали перед моими глазами: земля становилась все ближе и ближе, когда машина врезалась в нее, ощущение, что мое тело борется само с собой из-за проклятия, падение на дно поля после того, как Рико толкнул меня, каждый раз, когда кто-то обнимал меня, прикасался ко мне без предупреждения, момент когда полиция поймала меня и прижала к машине в наручниках, в последний раз Дрейк использовал меня, в первый раз кто-то изнасиловал меня. Но дело было совсем не в этом.

— В первый раз… — я вздохнул. — В первый раз это было, когда мне было два года, я думаю, или примерно в то время, и мой приемный отец дал мне пощечину прямо по лицу за то, что я уронил тарелку с моим обедом. Он был… действительно большим. И сначала, я помню, он любил меня, я думаю. Или, по крайней мере, он относился ко мне с добротой, как большую часть времени делала его жена. В какой-то момент его поведение изменилось, и он начал бить меня. Я думаю, ему не нравилось, что я не был малышом, что я больше не был ребенком. Я думаю, он не хотел меня растить и понял, что никто никогда не заберет меня обратно, что я останусь с ним, пока не стану намного старше. Итак, он разозлился и выместил это на проклятии своего существования, которым был я.

— Так вот почему ты так сдержан в прикосновениях?

— О, нет, — усмехнулся я, хотя я мог понять, как ”простое” оскорбление могло оказать тот же эффект на другого человека, у которого был подобный опыт, что и у меня, — это произошло намного позже.

— Когда это произошло? Кто был виновником этого конкретного преступления?

— Давным-давно я бы сказал тебе, что это я, — ответил я, — это я позволил этому преступлению совершиться; я верил, что в моих силах остановить его, и я просто не сделал этого. Но я думаю, что я готов изменить этот ответ, я думаю, что я готов возложить вину там, где это уместно.

— Итак? — Би нажала.

— Приемные семьи никогда не были добры ко мне, — начал я, закрыв глаза, — и парень, о котором я собираюсь тебе рассказать, был не первым, кто делал со мной такие вещи. В первый раз это случилось, когда мне едва исполнилось семь лет, и это была моя третья приемная семья. После этого я быстро менял места; иногда они длились несколько месяцев, иногда всего несколько дней. В любом случае, у меня был такой же опыт почти в каждом доме, в который я заходил. Что, конечно, унижало и мало-помалу убивало частички меня, но, возможно, я был слишком молод, чтобы понять это полностью. Настоящий ущерб, на последнем ударе было написано одно конкретное имя. Он был причиной, по которой я попал в тюрьму, он был причиной, по которой я сбежал из системы, он сделал меня тем, кто я есть сегодня.

— Скажи мне.

Моя мама была частью меня, по которой я действительно скучал, и которую я хотел всегда прижимать к груди. Я не хотел разрушать воспоминания о ней, о долгих ночах, проведенных в ее объятиях, в слезах, потому что я не мог поверить, что моя настоящая мать оставила меня, об играх, в которые мы играли, о кусочках детства, которые она смогла мне дать. Но она была матерью монстра, который отнял у меня гордость, мою радость, который лишил меня всякой порядочности и скромности, который отнял то самое детство, которое пыталась построить моя мама.

Она была так же виновата, как и ее сын, потому что часть меня знала, что она, должно быть, что-то заметила. Однако она была именно такой матерью: из тех, кто не может признать, что ее дети виноваты, которые думают, что их дети не могут сделать ничего плохого, которые готовы стереть все следы ошибок, когда-либо совершенных их детьми.

Нравилось мне это или нет, но мне нужно было поговорить о ней, рано или поздно.

— Когда мне было одиннадцать, я думаю, я встретил Касс. Она была матерью-одиночкой и действительно хотела помочь нуждающимся детям. Она была моей приемной матерью почти два года, и прямо перед тем, как я отправился в тюрьму, она была готова подписать документы об усыновлении и сделать меня своим ребенком со всеми вытекающими последствиями. Она была единственным солнечным лучом в моей дождливой жизни, и, хотя я привык к дождю, солнечное тепло ее присутствия в моей жизни было приятно.

— Она кажется хорошей леди, — прокомментировала Би. Я прикусил губу и кивнул.

— В некотором смысле так оно и есть, — пожал я плечами, — но у нее был биологический сын. Его звали… его имя… — одинокая слеза упала на одеяло, и я захныкал, — его звали Дрейк. Он был военным, и из-за него я не мог позволить Касс подписать документы об усыновлении. Он был причиной, по которой мне пришлось уйти от женщины, которая хотела вырастить меня, которая любила меня, единственная… единственная мама, которая у меня когда-либо была. Он – причина, по которой я не выношу прикосновений, он – причина, по которой я вырос такий жестоким, он – причина, по которой я отказался от своей жизни. Он – причина, по которой я каждый день просыпаюсь и жалею, что сделал это.

Би пару раз моргнула, затем сглотнула и попыталась восстановить самообладание, делая пометки в своем блокноте.

— Тогда, я так понимаю, он не был хорошим братом.

— Он бы сказал, что был, — усмехнулся я, — он бы сказал, что обращался со мной как с принцем. Он бы сказал, что я люблю его и что я бы сделал для него все, потому что мы были так близки. Касс любила его по-настоящему, и она хотела, чтобы мы поладили. Он никогда по-настоящему не пытался. Полагаю, я тоже этого не делал. Но я думаю, что меня можно простить, так как он разрушил мою жизнь.

— Что, — Би снова прочистила горло и приготовилась к предстоящему удару, — что именно Дрейк сделал с тобой, Эндрю? Что было хуже жестокого обращения, которому ты подвергался в предыдущих домах?

Я сделал глубокий вдох и откинул голову назад, ударившись о стену позади меня, глаза все еще были закрыты. Мои руки дрожали, а в животе шла настоящая война.

Я вспомнил галлюцинацию, которая была у меня, когда я лежал в точно такой же кровати, из-за похожего падения, но совершенно по другой причине. Мне повезло, что повреждение, на этот раз во второй раз, не потребовало такой глубокой комы в другой раз. Я бы не смог снова справиться с этим образом Дрейка.

— Эндрю? — окликнула меня Би.

Я открыл глаза и несколько секунд смотрел на нее, покусывая внутреннюю сторону щеки. Затем я вздохнул.

— Каждый божий день, в течение двух лет. Каждый божий день, иногда даже два раза в день. Иногда он наказывал меня, если я заставлял его пропустить день, иногда он наказывал меня просто потому, что ему так хотелось. Он сказал, что ему просто нужно было это сделать. Ему это было нужно.

— Что?

— Дрейк изнасиловал меня. Он изнасиловал меня, и я не думаю, что когда-нибудь справлюсь.