Апрель тысяча девятьсот сорок пятого (1/2)
Гриша, коротко зевнув, выходит из своей комнаты, параллельно упаковывая исписанные бумаги в папку. Что вообще может быть лучше работы в раннее октябрьское утро? Правильно, многое, но разве власти это волнует? Разумеется, нет. Поэтому Волжский, как порядочный советский гражданин, уже готов, осталось только накинуть на себя пальто и выйти из квартиры.
На секунду оторвав взгляд от ненавистных, наверное, всем бумаг, он смотрит вперёд и замечает, что на столе лежит накладная с нужными городу стройматериалами, которые он пытался выбить у верхушки пару месяцев.
Сталинград недовольно цыкает, ибо совсем про неё забыл, и, положив папку на тумбочку в прихожей, идёт за документом. Аккуратно подцепив лист с гладкой поверхности стола, Волжский быстро пробегается по строчкам глазами и невольно переводит взгляд на диван, на котором закопошился немец. Тот, не просыпаясь, повернулся на другой бок и, запрокинув голову, шумно выдохнул.
Буквально через пару секунд из под пледа показывается уголок книги, а вскоре она сама с негромким стуком падает, распластавшись на полу.
Вильгельм не просыпается и от этого, хотя его сон обычно был чутким. Волжский усмехается и наконец замечает стоящий рядом с диваном стул, на котором стояла растаявшая свеча. Сталинград хмыкает— немец снова всю ночь напролёт читал и уснул только под утро.
Гриша подходит чуть ближе и, остановившись в полуметре от дивана, задумчиво смотрит на спящего Твангсте. Вообще, Волжский каждый раз предупреждал его о своём уходе, несмотря на то, что тот спросонья, кажется, и не помнил об этом. Лишь тихо мычал что-то невнятное и, сонно отмахнувшись, засыпал вновь.
Вильгельм тем временем недовольно нахмурился—растрепавшиеся волосы лезли в лицо и противно щекотали его. Гриша невольно дёргается и забывает про свои раздумья, когда немец негромко чихает. Неаккуратным, размашистым движением убрав мешающие пряди, он морщит нос и отворачивается к спинке дивана, практически с головой накрывшись пледом. Гриша тихо посмеивается и, подняв книгу с пола, кладёт её на стул.
***</p>
Твангсте, ввалившись в комнату Волжского, деловито ставит кружку с горячим чаем на пол и окидывает комнату долгим, внимательным взглядом, словно пытаясь разглядеть даже самую мельчайшую вещь. Разглядеть получается только белое пятно на ноге. Свеча, которая верно служила ему всю ночь, для надёжности и большей устойчивости была немного засыпана мукой, а вот Вильгельм напрочь забыл и о ней, и о стуле, который сам же притащил, и снёс его, когда вставал с постели.
Ну не разглядел спросонья, с кем не бывает? Взгляд случайно цепляется за будильник. Почти час дня. Немецкие города точно осудили бы его за такое. Но он ведь теперь не в Германии, так что можно смело наплевать на всю ту дисциплинированность, которую он вынашивал веками. С этими мыслями Калининград, довольно, улыбаясь, усаживается на пол возле постели. Ещё вчера ночью к нему пришла мысль о том, что он может найти что-нибудь интересное под чужой кроватью. И вообще, почему нет?
Твангсте запускает руку в царство пыли и мрака и медленно проводит ею по полу, в надежде нащупать хоть что-нибудь. Приходится поменять позу, дабы увеличить радиус своих поисков, и это приносит результат—кончики пальцев наконец касаются чего-то бумажного. Вильгельм, не долго думая тянется ещё дальше и, обхватив кистью стопку чего-то, выдвигает её наружу. Перед ним, под толстым слоем пыли, лежала пожелтевшая от времени газета, гордо носившая название «Правда».
Калининград откладывает первую газету в сторону, мельком прочитав ничем не заинтересовавшие его заголовки. Вторая тоже не вызвала особого интереса, поэтому Твангсте берёт почти половину стопки и откладывает её в сторону. На следующем выпуске взгляд сразу цепляется за надпись в левом столбике.
—Славная победа Красной Армии...—тихо бормочет он, ломанно прочитав заголовок, и, аккуратно, словно боясь, что она рассыпется у него в руках, подцепив газету, разгибает её.
Внимательно, до боли в глазах глядывается в первые строчки статьи. Уголки губ медленно опускаются вниз. Брови сползают к переносице, из-за чего Вильгельм вмиг стал более серьёзным. В совершенно пустой комнате слышно, как он сглотнул. Твангсте, несмотря на все попытки сохранить спокойствие, судорожно начинает искать дату выпуска, и взгляд наконец цепляется за цифры. Они в том же левом углу, чуть выше самой записи.
№86 (9857) Среда, 11 апреля 1945 года</p>
Калининграду кажется, что сердце пропустило удар. Он невольно содрогается, когда в голове всплывают воспоминания тех дней. Страшные воспоминания. А вместе с ними возвращается и та боль, которую он пережил в ненавистном апреле сорок пятого. И не просто возращается, а, кажется, пытается перенести и самого Твангсте туда, в ту весну. В бесконечные бомбардировки, бесконечные артподготовки, бесконечную стрельбу с обеих сторон... В день штурма. В день, когда неприступный Кёнигсберг—великая прусская крепость— пал.
Вильгельм прерывисто вздохнул. Его глаза блеснули стеклянным блеском, а взгляд устремился вперёд, в никуда. Голова, словно налитая свинцом, потяжелела и неприятно загудела. Прерывистое дыхание сменилось тяжёлым и глубоким. Калининград, не отрывая взгляда, медленно поднял немного подрагивающие руки и положил их по обеим сторонам головы, прикрывая уши, пытаясь перекрыть гул. Помогло мало—в комнате отчётливо слышался голос. Голос крайсляйтера<span class="footnote" id="fn_32948615_0"></span> Кёнигсберга Эрнста Вагнера. Именно его речь, кажется, бесконечно крутили в Форте №1—Штайн<span class="footnote" id="fn_32948615_1"></span>. По крайней мере, это было первое, что услышал Вильгельм, когда прибыл туда, и последнее, что Вильгельм слышал, когда его насильно увозили оттуда.
«Для каждого немца Кёнигсберг имеет особое значение—столица восточной Пруссии, город Фридриха Великого, колыбель прусского боевого духа. Пока над городом реет знамя со свастикой, Германия непобедима. Слабая русская крепость Севастополь держалась 250 дней, значит Кёнигсберг будет стоять вечно».
Вечно..</p>
Только вот Вагнер умолчал о том, что Севастополь Красная Армия отбила за неполные четверо суток...
Твангсте прекрасно знал о скором штурме. Не зря ведь советская сторона вела длительную артподготовку. Для этого не жалели ни авиацию, ни артиллерию. Вильгельм точно знает—не жалели, на своей шкуре всё перенёс. Прекрасно помнит, как бомбили, как полностью окружили, отрезав от своих. Помнит, как было больно, ужасно больно. Помнит, как сражался наравне со всеми, плечом к плечу, пытаясь отстоять собственную свободу, несмотря на своё несогласие с нынешней немецкой властью. Помнит, как... как над Башней Дона взметнулось Красное Знамя. Помнит, как понял, что это конец.
Даже строжайший приказ фюрера—держать крепость до последнего солдата—не помог.</p>
Десятого апреля тысяча девятьсот сорок пятого года последний оплот Нацистской Германии в Восточной Европе был взят штурмом Красной Армией.
Калининград прерывисто выдыхает. Несильно машет головой из стороны в сторону, пытаясь прийти в себя. Опускает руки, открывая уши—кажется, голос затих. Немецкой родной речи больше не слышно. Где-то в груди больно кольнуло от осознания этого, но лучше так, нежели вечно слушать этот голос—кажется, в тот день Вильгельм проклял его не один раз.
Он тянется к газете и, громко сглотнув, берёт её дрожащими руками и вновь сильно, до боли в глазах всматривается в статью—пытается сосредоточиться и хотя бы поверхностно перевести то, что здесь написали. Великий подвиг советского народа—про это невозможно было не написать.
Выпуск мелодично шуршит в его пальцах, пока Твангсте читает. Как ни странно, русские слова быстро складываются, донося практически весь смысл содержимого, словно оно было написано на немецком. Нет, не так. Словно он всю жизнь знал русский.
«В ночь на десятое апреля приказ Верховного Главнокомандующего Маршала Советского Союза товарища Сталина возвестил о новой блестящей победе Красной Армии. Войска 3-го Белорусского Фронта под командованием маршала Василевского завершился разгром Кёнигсбергской группы противника и штурмом овладели крепостью и главным городом Восточной Пруссии—Кёнигсбергом...»
Это Твангсте, кажется, запомнит на всю жизнь. И всю жизнь будет удивляться, почему его не переименовали в честь именно маршала Василевского. Хотя, какая разница—старого доброго названия всё равно не вырвешь.