Железный крест (2/2)

—Так мы там были, там даже шорохов не слышно было.—задумчиво отозвался Костя и вновь потянул Юру на себя.—Пошли, опоздаем. Ладно, до встречи.

—Спит, наверное.—пожал плечами Гриша и кивнул вслед уходящим друзьям, после чего перевёл взгляд на Москву и Ленинград.—Сами дойдете до вокзала или проводить?

—Нет, дойдем.—отозвался Московский и свистнул уже довольно далеко отошедшим Свердловску и Челябинску.—Погодите, мы с вами.—крикнул он им и попрощавшись со Сталинградом, они, к счастью самого Волжского, покинули его.

***</p>

В квартиру Гриша зашёл довольно тихо: окликать своего временного постояльца он не стал, ибо тот мог спать. Молча, не сняв пальто, зайдя в гостиную, он, как и предполагал, обнаружил немца на диване, где его, в принципе, и не было видно из-за пледа. Однако мелко дрожащее плечо, что немного выглядывало из под пледа слегка насторожило Гришу. Подойдя поближе к парню, он прислушался: дыхание немца показалось ему слегка сбивчивым, словно оно прерывалось.

Сам Вильгельм не спал и прекрасно слышал, что Сталинград пришёл, однако ни сил, ни желания вообще как-либо двигаться не было. И каково было удивление Твангсте, когда на его лоб аккуратно опустилась чужая рука.

—Да ты весь горишь.—хмуро, словно боясь напугать, прошептал Волжский, чувствуя, как тыльную сторону пальцев обдало жаром чужого тела.—Все-таки простыл...—тяжело вздохнув, протянул он и убрал руку, окинув гостиную взглядом, отмечая, что некоторые вещи уже убрали.—У меня, наверное, и из таблеток только аспирин... Надо же было этому дождю влить...

—Kalt...<span class="footnote" id="fn_31788939_0"></span>—хрипло протянул Калининград, чувствуя, что горло тоже успело прихватить за это время и теперь оно тоже нестерпимо болело, словно его кто-то разодрал.

—Сейчас что-нибудь найду, полегче станет.—пробормотал Сталинград и, отдав найденный на полке градусник немцу, отправился на кухню, ибо там, если он точно помнит, где-то было несколько таблеток универсального аспирина.

Спустя где-то десять минут бесконечного хлопания дверцами и шуршания Сталинград наконец откопал то, что искал и вернулся к Вильгельму, который послушно мерил температуру, тяжело дыша от того, что ему было и жарко, и холодно в один момент. Протянув ему стакан с водой, Волжский молча вытянул руку, и Твангсте, поняв, чего от него хотят, отдал градусник обратно, принимая из рук советского таблетку.

—Тридцать семь и девять...—исподлобья глянув на немца, проговорил Гриша.—Не так уж и критично, но это самая поганая температура.—вздохнув, произнес он и вернул градусник обратно на полку, после чего ушёл в коридор.

Поставив наполовину пустой стакан на пол, Вильгельм постарался, как можно сильнее закутаться в плед и постараться уснуть, однако о каком сне может идти речь, когда голова просто раскалывалась от боли.

—Еinen Arzt?<span class="footnote" id="fn_31788939_1"></span>—полувопросительно, всё ещё сомневаясь в правильности своего вопроса, спросил Волжский, не отрывая взгляда от словаря, который, видимо, и уходил искать.

—Нет...—сглотнув, отозвался Твангсте, не открывая глаз, и отрицательно помахал, на сколько это было возможно, головой.—Нет.—более тихо добавил он и затих.

Волжский внимательно посмотрел на него, наконец оторвавшись от книги, и понял, что тот просто-напросто заснул. Совсем незаметно улыбнувшись, он добродушно хмыкнул и, решив, что времени терять не стоит, потянулся за небольшой стопкой книг, что лежали у его ног.

***</p>Неожиданно начавшийся сон Твангсте был также неожиданно прерван диким грохотом в паре метрах от него, отчего немец невольно дёрнулся и тут же принял сидячее положение, внимательно смотря на источник звука.

—Чтоб эти сапоги вместе с этим тазом...—недовольно рыкнул Гриша, наконец разобрав через что он споткнулся и из-за чего уронил этот несчастный железный таз, который нёс в ванную.—Извини, не хотел будить.—заметив, что это происшествие не прошло даром и что Вильгельм уже не спит, пробормотал Волжский и ногой отпихнул ненавистную обувь в сторону.—Ist alles gut?<span class="footnote" id="fn_31788939_2"></span>—не совсем уверенно спросил он, с трудом вспомнив нужный порядок слов, и по обыкновению сунул руки в карман.

—Ja.—кивнул Твангсте и запустил руку в волосы, поправляя их после короткого, пытаясь окончательно проснуться, однако изменившееся лицо Гриши заставило его отложить свои проблемы.—Stimmt etwas nicht?<span class="footnote" id="fn_31788939_3"></span>

Гриша ничего не ответил, лишь вынул руку из кармана и внимательно осмотрел свою находку. На его ладони, сверкая на солнце лежал Железный крест—немецкая награда. В голове сразу всплыло воспоминание: так вот что упало, когда они с Твангсте бежали от ливня и вот что он поднял.

Калининград тоже, с ужасом для себя, разглядел то, что достал Сталинград и, на секунду забыв о слабости, подскочил с дивана, застыв на месте, беспомощно смотря то на Гришу, то на медаль, которую он искал по всей квартире.

Сталинград долго буравил взглядом немецкую побрякушку: за это время в голове были невольно прокручены все воспоминания, связанные с войной, а в особенности с битвой, что проходила на его земле. Иногда Волжскому казалось, что он помнит каждый день, каждую бомбу, что была взорвана в городе, каждую пулю... Шрамы на теле неприятно заныли, напоминая о себе, и Волжский невольно оперся спиной о стенку, после чего медленно сполз по ней, сжав награду в руках, и опустил голову, утыкаясь лицом в сложенные на коленях руки.

Оба молчали. Вильгельм всей душой молился, чтобы ему отдали крест—единственную память, оставшуюся от прежней Германии, а Сталинград... А Сталинград всеми силами пытался забыть то, что он пережил вместе со всей страной.

—Можно?—осмелевшись, осторожно спросил Твангсте на ломанном русском, медленно шагая навстречу Грише, который, похоже, просто не хотел его видеть.—Пожалуйста...—протянул он и, присев рядом, потянулся к кончику медали, что был виден из плотно сжатого кулака.

Вместо ответа Волжский резко подрывается с места, невольно задев немца, отчего тот падает на пол, испуганно смотря на советского. Тот лишь презрительно смотрит на бывший Кёнигсберг сверху вниз, так и не отдав награду, разворачивается и направляется к двери. Громкий хлопок оповещает Калининграда об уходе хозяина квартиры.

Твангсте, прикрыв глаза, тяжело вздыхает: теперь его медаль точно искупается в водах Волги