15 (1/2)
***</p>
Внезапно становится пусто. Голубоватое стекло дверей обрубает дразнящий обоняние приглушенный аромат патоки, сметает его металлом и запахом резиновых обметок поручней. Взгляд скользит по дверям, попеременно то чернеющим, то озаряющимся вспышками тусклых ламп тоннелей, обрисовывает траекторию, которой ступала покидающая вагон консультант, задерживается на месте, где пару минут назад полыхала завораживающего вида Преисподняя.
Итачи нехотя выдыхает: с этим потоком воздуха его тело покинут последние частички этой женщины. Он почти ощущает, как пространство мгновенно высасывает из себя всякое напоминание о девушке, будто только он и был свидетелем ее присутствия здесь. В груди приятно бурлит восторг, как от хорошей утренней пробежки по Инокасира. На секунду мерещится, будто он стал невольным свидетелем чего-то откровенного, застал небывалое явление царской особы, облачившейся в крестьянское тряпье.
Сбоку доносится сдавленное хихикание. Учиха косится в сторону: компания лисьеглазых студенток перешептываются, прикрывая рты бледными овальными ладошками, то и дело поглядывая на него. Итачи мысленно усмехается: он так давно не ездил на метро, что думается, будто грозная машина сама очерчивает его фигуру в своих обнаженных помещениях. Он зияет здесь подобно бразильской статуе Христа, раскинувшейся в стометровых объятиях.
Одна из девушек, самая смелая, держит взгляд дольше остальных. У нее густая челка и розовые, будто припорошённые сахарной пудрой, губы. На рюкзаке цвета клубничного маршмелоу поблёскивают нарочито детские значки и нашивки. Но все обилие нимфеточной атрибутики не скрывает уплотнившейся кожи лица, старательно затертой косметикой. И карие глаза не парят юношеской опрометчивой безнаказанностью. Ей чуть больше двадцати. Двадцати два, быть может. Она стареет и знает это. Думает об этом, похоже, слишком часто. Будто прошлогоднее яблоко облитое карамелью. Откуси – и кислый сок не брызнет в рот, только рыхлая приторная мякоть.
Он готов биться о заклад, что она любит трахаться по-жесткому, пискляво, как игрушка для собак, вскрикивать своими напудренными губами. Может, даже таскает эти пошлые беличьи хвосты с пробками для задницы.
Подойти к ней, под трель смешков ее подруг, отвесить незамысловатый комплимент, посмотреть в глаза – секунды две, не больше, иначе испугается – улыбнуться, спросить номер, под те же имбецильные смешки, выйти, вечером встретиться в кино где-нибудь в центре города. Фильм пусть выберет сама. Смущенно улыбнуться, наблюдая как краснеют ее нарумяненные ярко-розовым щеки, когда отметишь ее прикид, слизанный с рекламных таблоидов косметики с улиткой, спермой дикого козла или прочей дрянью, в нужный момент случайно задеть ее руку – она здесь сдвинет колени друг к другу, разводя ступни. Это знак. Теперь можно без стеснения шептать про то, как она лучше бы подошла на роль актрисы, ведь она непременно выберет драму, придвинуться к ней поближе, но не касаться. Она начнет покусывать губы, поправит нелепую кофточку, обхватит ладонями колени, которые будут уже совсем рядом с твоими. Через час она уже постанывает нарочито высоким голоском, когда зажмешь ее в парадной. Здесь главное гулять руками по ее подтянутому округлому телу так, чтобы не задевать грудь, уважаешь же, мол. Ходить вокруг и около, очертить ладонями талию, сжать плечи, легко пройтись наружной стороной ладони по шее и подбородку. Срываясь на придыхание заботливо, но так, чтоб поняла, что ты почти умираешь от желания, спросить «ты уверена?», когда она предложит зайти. В квартире у нее будет пахнуть фиалками. Стены цвета яичной скорлупы. Ее густая, будто монолитная, челка вся растреплется, когда будешь вдалбливать ее в пол. Еще минут через тридцать вспомнить, что обещал встретиться с Шисуи. Спешно стянуть резинку, швырнуть куда-то под стол, под которым будет сидеть флегматичный жирный кот в красном позвякивающем бубенчиком ошейнике.
Просто, как три сена. Все будет так предсказуемо, что можно по минутам расписать каждый ее слащавый вздох, накручивание пряди блестящих волос на пальчик. Лисьи глаза кажутся наклеенными на набитую матерчатую тушку. Угасающая плоть с инфантильными замашками.
Все эти лица, рюкзаки и челки навевают тоску. Итачи переводит взгляд на свою руку. Кожа на ладони еще помнит мягкий велюр пальто консультанта. Будто прижимаешь к себе чистую стихию, что в самозабвенном гневе стремится раскрошить тебя о скалы. Воспоминание зеленых глаз, мечущих киловаттные разряды ненависти, воскрешает брезжащий в груди кураж. Холодная бестия.
Ее губы на вкус как миндаль. Итачи любит миндаль. Полюбил внезапно, в один миг, именно тогда, в момент поцелуя.
Он сходит на следующей же остановке. Ему вообще не нужно было ехать в эту сторону. Учиха медленно пересекает бурлящие жизнью холодные коридоры, утопающие в бледном свете ламп, рельсами тянущихся по потолку, садится в точно такой же поезд. Даже если бы он захотел, он не смог бы себе объяснить, как его вообще занесло в метро. Сомнамбулой, он спустился в подземку на стацию раньше Огами, кинув сколько-то купюр таксисту. Тот толстомясый дежурный отработал свой гонорар на славу, своевременно сливая всю информацию о передвижениях консультанта. Полноватый и бравый, рядовой не понимал, что благодарен Учиха за возможность поиграть в слежку, наконец отвлечься от бесконечного сидения за стойкой, почти приросшей к его пузу. Но это понимал Учиха. Видел насквозь все невысказанные желания, потаенную обиду, нереализованные амбиции, скрывающиеся в теле этого простоватого Атланта на посте дежурного. Просто, как три сена.
Почти мгновенно просвечивать людей и использовать их в своих целях у Итачи получается автоматически, даже рефлекторно. Этому его учил его еще отец, после этот навык отточил Шисуи. Двенадцатилетним мальчишкой главная гордость семьи Учиха, лучший ученик школы, серьезный и сообразительный, сидел вместе с Фугаку в дымных приземистых залах, напоминавших туманную лощину поблёскивающими светлячками толстых сигар. В этой удушливой реальности полусвета и красных бархатных обивок громоздких кресел ворочались баснословные состояния и вершились десятки судеб подневольных работяг.
Отец плотно прилипал горестным ртом к тугому табачному бочонку, который он по обыкновению зажимал всеми пятью пальцами жесткой ладони, скруглял их в трубу, легко кивал в сторону:
- Это – Сенджу Тобирама. Заказал сётю, хотя все сидят с виски. Пьет быстро и обязательно одновременно с кем-то, значит напиток не нравится. Протекционист и хочет ставить это в пример. Принципиальный тип. Переубедить его можно только железными аргументами. Никак иначе.
От плотного кумара першило в горле, поэтому Итачи только кивал. Он не задавал вопросов, слушал , впитывал, наблюдал. Фугаку лелеял способности сына, знал, что тот превзойдет его во всем. Итачи с самого детства был слишком задумчивым, задавал вопросы, которых дети не задают, смотрел внимательно и осознанно. Его старший сын должен был привести семью на вершину пищевой цепи токийского бизнеса. Неотвратимое блестящее будущее.
Но Учиха-старший не учел, что аналитические способности и усидчивость Итачи работали в обе стороны. Чем больше Фугаку проводил времени с сыном, передавая ему знания, нажитые за сорок с лишним лет жизни, тем больше Итачи видел, что его клан обречен. Самозабвенная гордость семьи Учиха, в конечном счете, должна была кончиться грандиозной резней группировок. Вопрос был только в том, сколь масштабной она будет, сколько жизней бестолково растолчет маховик репрессий местных воротил.
Именно тогда, Итачи вывел для себя аксиому своего существования. Правило первое: владеющий информацией владеет миром. Не говоря уже о людях. Зная нужные тебе сведения, ты становишься подобным богу, распахиваешь любые двери, убалтываешь самых несговорчивых, решаешь, кто умрет сегодня, а кому удастся выкроить еще немного времени, прежде чем унестить вниз по реке Стикс.
Правило второе: Саске не должен платить по счетам всей семьи. Его отото, смотрящий на старшего брата глазами полными восхищения и преданности, не станет жертвой ожиданий отца. На себе Итачи поставил крест еще тогда, в мглистых кулуарах, где перешептывались большие деньги. Он обречен быть главой семьи, быть всегда начеку, издалека чуять опасность, чтобы вовремя вцепиться ей в глотку, еще на подлете. Из него ковали бездушную машину, созидающую власть и благополучие клана. Саске, вечно ровняющийся на старшего брата, не успел впитать этот трупный яд большого бизнеса и статуса Учиха. Итачи хотел для брата лучшей жизни, чем была уготована ему самому.
Отсюда вытекало и третье правило: быть одиноким. Привязанности и увлечения размячают мозг, лишают трезвости суждений, растягивают скорость реакций. Вопреки поговорке, юноша понимал, что все яйца нужно складывать в одну корзину. Разложи их – и не успеешь моргнуть глазом, как все разворуют щетинистые шакалы. Итачи на примере отца знал, как велика цена страстей, раздирающих рассудок, и потому, навсегда покидая отчий дом той летней ночью, зная, что больше никогда сюда не вернется, юноша зарекся никогда не стать ему подобным. Когда ты один, твой обзор ничем не стеснен, глаз не спотыкается о лица тех, кто дорог, все видишь далеко и четко.
— Мы особенные, Итачи. Быть Учиха значит быть особенным, — любил повторять Шисуи, лежа на поизносившемся тонком матраце и глядя в потолок, на котором были прилеплены аляпистые плакаты с идеальными девчонками из моложёных журналов. — С твоими мозгами и моей ловкостью мы всех этих прогнивших свиней заставим с рук жрать. Они же смотрят прямо в свои корыта и не видят дальше своего носа.
Так они вместе стали Карасу, вездесущим информатором, Серым Посредником, тем, кто всегда в тени, а потому неуязвим. Итачи набирался ума в обращении с техникой, преуспевал как хакер, блестяще окончил лучший университет страны. Пробивной и искусный в деле развязывания языков Шисуи за несколько лет обучения в полицейской академии оброс таким количеством связей, что мог без стука входить почти в любой дом Токио.
Окунувшись в потустороннюю жизнь самых видных людей Японии, Итачи прочно сросся с чувством отвращения, разившим разложением. Министр финансов любит, чтоб его хлестали плетками двухметровые трансвеститы, глава крупной сети магазинов игрушек и сам был не прочь переодеваться женщиной, натягивать на сухонькие кривоватые ноги коричневый капрон и прогуливаться по второсортным заведениям, призывно завывая.
Со временем смрад города грехов перестал оскорблять обоняние, и все богомерзкие извращения, оргии и пороки прочно осели в реальности, стали забавлять, доставлять отвратительное удовольствие. Чтобы повысить градус иронии, Итачи устроил специальную комнату с зеркалом, в которой проводил встречи с клиентом тет-а-тет. Наблюдая, как пафосная напомаженная рожа очередного олигарха расшаркивается перед ним, смотрит на свое поганое отражение, тошнотворно бегает мертвыми глазами по глади стекла в поисках понимания со стороны информатора, Учиха не мог сдерживать приступ исступленного хохота. Те, кто определили его судьбу раз и навсегда, теперь готовы лизать ему пятки, чтобы никто не узнал о тех гнусностях, что они проворачивают.