14 (2/2)

Закованная в кольцо из людей, девушка, как ни странно, почувствовала себя спокойнее. Заполненное метро – лучшее место, чтобы спрятаться от людей, мира и самой себя.

— Милая шапочка, — прозвучало у самого уха, низко и пронзительно, от чего моментально бросило то ли в жар, то ли пробило ознобом, — слишком милая для такой бестии как ты, принцесса.

Во рту в мгновение ока пересохло. Костяшки позвоночника заныли, ощущая поблизости врага. Ухо и щека распалились, кажется, до красна, накалялись с каждым новым оседавшим на них чужим выдохом. Учиха Итачи.

—Не нужно так напрягаться. Это всего лишь я, — Итачи говорил в полголоса, так, чтобы его баритон, бархатом окутывающий распадающийся рассудок, слышала только Сумирэ. Она снова застыла оловянным солдатом, удержавшись от высокомерного вскидывания головы. Не место, и неподходящий вид.

Состояние мыслительного анабиоза, сковывающее размякший в бурлящий кисель мозг, ее больше не удивляло. С ним почти удавалось справляться, особенно тогда, когда не смотришь в эти глаза, агатовые и бесстыжие. Еще меньше это поддавалось контролю тогда, когда горячее дыхание выстилало рдеющую дорожку на коже твоего лица. Катастрофическая беззащитная близость.

— Вы следите за мной? — наконец отозвалась Огами. Отрешенность собственной интонации несказанно ее порадовала, хотя эта бесчувственность и была подневольной. Рассудок работал на автопилоте. Курс на сохранение самообладания в зоне сандаловой турбулентности.

— Я раньше сел в вагон. Фактически, это ты следишь за мной, — дразнящий шепот дьявола смазывал попытки вырваться из вязкого дурмана.

Его ирония звучала непозволительно сладко в столь интимном исполнении. Ему бы втюхивать пылесосы домохозяйкам. Прийти, оскалить зубы, выточить ямочки, убрать упавшую на глаза челку и нашептать на ухо «Всего за шестьсот девяносто девять йен». Успей подставлять кошелек. С выкрученными лампочками можно и вовсе обойтись без пылесоса.

Огами проглотила остроту, оглядела стоящих людей рядом с собой. Патлатый подросток в наушниках, покачивающий в такт музыке головой, плешивый мужчина лет пятидесяти, похожий на бульдога обрюзгшими щеками и утомленными, почти стекающими по лицу вниз глазами, молодой клерк со стрижкой под юного Ван-Дамма и неровной кожей, говорящий по гарнитуре. Учиха не вписывался сюда даже по внешности. Его должны были остановить еще на входе как слишком привлекательного для поездок на метро. Не его круг Ада.

Скула почти проседает под тяжестью жгучего дыхания, вот-вот провалится внутрь, как выжженное дерево. Поезд потряхивает, и кажется, что поверхность кожи,как никогда оголенная, ловит, почти выхватывает,вытягивает из разразившегося ада фантомные мимолетные прикосновения к себе. Огами чувствует, как тяжелые темные плети его длинной челки щекочут сгиб челюсти, она украдкой косится в сторону: Учиха склонился ниже, к самому лицу. С вампирской затяжной жаждой, он ведет носом, вкушая аромат живого трепетного тела, упивается аппетитным духом.

— Мне не хватало утром твоего запаха. Я почти захотел сесть в тюрьму снова,— мурлычет совсем рядом, оглушающе близко, Итачи.

— Решетка вам была к лицу, — нашлась Сумирэ. Первый приступ паники улегся, и теперь, сквозь колотящееся сердце и шумящую кровью черепушку можно было членораздельно соображать. Узел из внутренностей почти ей нравится, полюбился, как родной.

Итачи блаженно усмехнулся. Огами обнаруживает, что пальцы на руках начали неметь.

— Все такая же колючая, принцесса. Забавно, что в тюрьме сидел я, но настоящая шельма —ты.

— С это чего вдруг?

— Ну как же, — Учиха делает глубокий вдох, отчего по коже пробегает едва уловимый прохладный ветерок. — Ты меня преследуешь, хитришь, пытаешься соблазнить…, — он сделал паузу, — крадешь мои вещи.

Девушка нервно сглатывает. Так вот зачем он здесь. Решил устроить разбор полетов в своей излюбленной манере: щекотать нервы, забираться под корку, балансировать на грани интима и издевки.

— А, вы об этом, — нарочито равнодушно произнесла Сумирэ. — С волками нужно общаться по-волчьи, это логично.

— Да ты лицемерка, принцесса, — елейно протянул Итачи. — Обвиняешь меня во всех грехах, хотя сама ушла недалеко. Ты поэтому так бесишься? Тебя бесит, что все упреки, адресованные мне, исходят от тебя потому, что ты сама такая же?

Озарение обухом шарахает по голове, заставляя оцепенеть. Она уже слышала это. С точностью до слова. Тогда, в Зазеркалье.

«Станция «Касуга», — прощебетал динамик, от чего безликая толпа пришла в движение. Люди зашевелились, выходящие и только вошедшие, множество хаотичных потоков переплетались, сталкиваясь своими сутулыми разношерстными молекулами. На секунду Сумирэ решила, что этот людской рой ее подхватит и приливом выплюнет на платформу.

Она опускает взгляд: застывшая рука Учиха — он, видимо, был в черном шерстяном пальто, ну, разумеется — отводит от нее пассажиров в сторону, не касаясь ее одежды. Ведь она наказана. Но стянутый узел промеж ребер все равно начинает тоскливо саднить чем-то восторженным.

В двери втискивается толпа подростков, шумно комментирующих обстановку. Они резко врезаются в стену пассажиров, деформируя почти устоявшийся люд. Лысеющий мужчина впереди, с кошачьими волосами на вороте болотной куртки, под напором меняет свое положение, вынуждая консультанта также развернуться. Автопилот рассудка запаниковал, лихорадочно светясь зашкаливающими датчиками, когда следующая партия входящих почти впечатывает Сумирэ в каменную фигуру Учиха. Толпа вдавливает все сильнее, заставляя запрокинуть голову, чтобы не утыкаться лицом в его мягкий, насыщенный фимиамом, шарф.

— Ну, привет, — доносится сверху. Взгляд Сумирэ тут же устремляется вверх, спотыкается о кадык, приоткрытые губы, черные влажные радужки. Прекрасен, каким она его и запомнила. Надмирный мрачный серафим. Складки его шарфа запинаются на стыке тел, ниспадают уже на ее куртку. Некогда неприкрытый сандал теперь переливается нотками корицы и мускатом.

Кажется, будто его телесность прожигает слои одежды, будто ее и нет вовсе,истончает велюр до состояния иссушенного папируса.

Сумирэ вдыхает этот ад, прикрыв веки: это лицо, скулы, он сам — должны на мгновение исчезнуть, дать материализоваться наметившейся мысли. От напряжения под веками жужжит чем-то белым.

Сердце пропускает удар, насыщая кровь нестерпимым азартным зудом. Вот оно. Консультант открывает глаза, схлестывает их с демонической бездной.

— Вы – Карасу, — тихо и четко проговаривает Сумирэ.

Итачи заинтересованно смотрит, чуть склоняя голову в бок.

— Тебе бы отдыхать побольше. Твоя прекрасная головка уже совсем спеклась, — снова этот скотский сарказм, который теперь больше не действует. Огами не шевелится, дает прочувствовать себе момент триуфальной догадки, фурор логики.

Итачи был тогда в «Хэби». Это он подсыпал какой-то дряни ей в бокал. С ним она говорила тогда в комнате с зеркалом. Все это время ответ призраком витал перед носом, дразнил и распалял. Куражься сколько влезет, теперь не отвертеться. Сейчас его, пойманного за хвост, хотелось рассмотреть со всех сторон, помять его шкурку пальцами, почуять запах. Он пах сандалом и корицей.

— Эта фраза, — девушка методично выкладывала свои доказательства, — вы повторили ее почти дословно. И эта дрянь у вас в кармане...Вы — тот торговец информацией.

Уголки тонких губ вздрагивают, вычерчивают ямочки. Учиха удовлетворенно щурится, скользит взглядом по лицу Сумирэ, возвращается в глазам. Удерживает улыбку, приоткрывая рот.

— Ты не перестаёшь меня радовать, — говорит этот жадный рот. — Я польщен тем вниманием, с которым ты слушаешь каждое мое слово. Умница.

— Это моя работа, — цедит Огами вполголоса, не прерывая зрительной дуэли.

Держась рукой за поручень, Итачи темным ангелом нависает сверху, обрушивая тяжелую ощутимость своей сумрачной ауры. Его господский самодовольный вид нисколько не тревожится от разоблачения. Его,будто, это вовсе не волнует. Напротив, Учиха, помолчав секунду, будто в оголодавшем предвкушении, легко закусывает нижнюю губу, склоняется ниже, оставляя между лицами пару сантиметров раскаленного добела пространства, готового каленой магмой стечь по поверхности. Его челка снова падает ей на скулы, жалит шелком.

—Твой ход мыслей невероятно возбуждает.

Молния морщин, давно поселившаяся на лбу консультанта, снова расчерчивает лоб. Сумирэ хмурится, с обреченным сожалением осознавая, что щеки заливает розовая краска. Приборная панель мигает новогодней ёлкой. Второй пилот Дринкинс, выкручивая рогатый штурвал иступлено вопит, выдирая клочки волос, пока бравый Командор с гомерическим хохотом отправляет штурмуемый бурей самолет в крутое пике. Точка падения - солнечное сплетение.

Спасайся, кто может.

Учиха замолкает, рассматривает ее почти осязаемо, пристально. Огами тщетно вглядывается в тьму, обрамленную ресницами и острыми излучинами мимических морщин, в попытке разобраться в хитросплетениях мыслей этого мужчины, но не находит ничего кроме опаляющего нутро искреннего томного интереса. Этот порочный мозгоправ и в самом деле завелся от ее догадки. Внизу живота сладко затянуло.

Это просто необходимо прервать, пока ноги держат в вертикальном положении.

— Это самый странный комплимент, который я получала. Я вообще не уверена, что это комплимент.

Улыбку Учиха, почти сочащуюся похотью, хочется разодрать на части, в клочья растерзать, лишь бы не видеть. Не видеть и не млеть, не нежиться в ее очертаниях.

Консультант набирает побольше дерущего горло воздуха:

— Значит, вот так вы добываете информацию?

—Как? — аккуратно удивляется мужчина. Противно.

— Вы прекрасно знаете, что…обладаете определенным обаянием, — всколоченные нервы стоя аплодируют столь удачно вырвавшемуся эвфемизму. Учиха издает сдержанным смешок, тоже оценивая этот ментальный подвиг.

— Вы впечатляете меня в первый же день, после чего я сама, подношу вам всю информацию на блюдечке. Вы и не хотели мне помогать,верно? Вам нужна была только информацию по делу, чтобы продать подороже. Вы меня использовали.

Тело девушки окатывает холодом: она начинает осознавать вырвавшиеся в порыве саспенса слова. Похоже, отважный Командор еще не в край слетел с катушек: соображает даже тогда, когда сердце пытается выдолбить ребра. Все сходится. Либо Итачи не в ладах с Шисуи, либо торговец перестраховался на тот случай, если мнительная консультант захочет что-то утаить от его родственника. Она и правда была игрушкой. Королева простофиль. Отгадка столь ясна, что почти теряет всю свою недавнюю прелесть. Резко сделалось щемяще душно.

Нестерпимый стыд ныл в костях. Эта скотина изводила ее с самого начала, с самой первой встречи. Сушила зубы в ухмылках, увещевала и дразнила, наблюдая как очарованная доморощенная дуреха ест с руки. Ведомая и уязвимая бабенка, которая даже понимая свою слабость, с трепетным наслаждением вдыхает запах одолевшего ее мужчины, вглядывается в лицо, которое из головы не выбросить. Как прозаично и нелепо. Ненависть к себе выла и металась, псиной вгрызалась в переносицу.

«Станция «Рюгоку», — сообщает динамик. Поезд останавливается рывком, встряхивая пассажиров. Поясницей Огами чувствует руку, придерживающую ее сзади, которая тут же исчезает.

Консультант ведь наказана.

Люди снова оживают, шевелятся, топчутся и гулко приговариваются, пытаются утянуть с собой. Но попробуй захлебнуться волной, если уже увяз в зыбучих песках, окольцовывающих твою талию. Между Сциллой и Харибдой.

Вагон снова пошатнулся и двинулся дальше, сменив одних пассажиров на других.

Итачи выпрямляется, стирает с лица ухмылку. Смотрит задумчиво, почти меланхолично, будто бы эти развратные глаза на это способны. Сумирэ рассматривает носки ботинок — своих и его. Начищенные, почти до галактического блеска. Наверное,за него это делает какой-нибудь африканский раб. Позор давил на шею, тянул к земле, призывая скрыть свою жалкую физиономию во тьме.

Девушка чувствует на себе взгляд, она знает, что Учиха разглядывает ее. Он всегда это делает, забирается под кожу, ластится под ней так, что хочется содрать. Колет иголками. Наверняка, этот альфа-самец торжествует, жаль не приплясывает на месте, хлопая в ладоши. Выглядело бы забавно. С самого первого дня он растаптывал ее, играя в вивисекцию с послушной собачонкой. Огами устремляет взгляд полный презрения сумрачному богу: он и правда, смотрит.

— Вот зачем вы здесь? Решили позлорадствовать? — громко шепчет девушка, почти поджигая яростью вокруг себя воздух, — Пришли посмотреть? Нравится видеть мое унижение? Что же, любуйтесь, вы победили.

— Я скучал по тебе, — говорит Учиха. «Я скучал по тебе» захлопывает рот консультанту, заставляя иступлено моргать. «Я скучал по тебе», произнесенное так вкрадчиво и спокойно, заставляет дать перебой в груди. Микроны воздуха между лицами рассекает тысячный вольтаж.

Растаявшим взглядом Итачи соскальзывает на плотно сомкнутые губы девушки, плавно возвращается к ее глазам, от чего хочется с силой их растереть до радужных кругов. Каждый его жест, будто натренированный до совершенства, отзывается пульсирующим давлением в затылке. Сколько раз он проделывал все эти финты, прежде чем завалить очередную блистательную диву где-нибудь на сотом этаже своего глянцевого пентхауса? Мажорчики ведь именно там обычно селятся, как ласточки, вьют похожие гнезда с трехметровыми траходромами в самом центре спальни с зеркальными потолками.

— Вы издеваетесь? Вам все мало? — Сумирэ ошеломленно вздёргивает брови. Правая ладонь чешется, норовя влепить звонкую пощечину его холеной роже. Если бы не тесно окружавшие их люди, консультант давно бы уже ее отвесила. Нужно будет сделать себе напоминание. «Привет Сири, напомни мне съездить в чучло Учиха Итачи».

— Это правда, — отвечает Итачи, ровно и серьезно. — Ты слишком очаровательно злишься, принцесса. Я не смог устоять.

— Не смейте говорить мне подобные вещи, — разъярённо шипит Огами, уже по собственной воле вздымая голову, приближаясь к лицу мужчины. Этот гад слишком высокий для ее ненависти. — Только не вы. Вы не имеете права ровнять меня со своими патаскухами, говорить мне то же, что говорите им. Все,что вы произносите становится оскорблением. Сейчас же замолчите.

И он молчит. Завороженно любуется неистовством женщины, готовой его испепелить. Беснующаяся колдунья, задирающая свой прелестный носик тем выше, чем сильнее ее задел обидчик. Ее дрожащие зрачки гипнотизируют, искривленные возмущением губы приказывают целовать, сильно, чтобы до боли, чтобы воздуха не хватало. Обхватить, наконец, за талию, прижать, чтобы костяшки на ладонях побелели. Итачи сжимает свободную руку в кулак. «Не время». Выдыхает, восстанавливая самообладание.

«Станция «Синтомитэ».

Вагон заметно пустеет, меж фигур людей светится сталь обшивки, но пара молодых людей в центре не думает отдаляться. Их магнитом притянуло как два противоположных заряда: зверствующий и хладнокровный. Девушка не замечает обозначившегося вдруг свободного пространства, Учиха не спешит об этом напомнить. Он и правда слишком скучал по их кровавым схваткам, от которых захватывает дух, как при прыжке с трамплина.

Они едут молча, прижавшись друг к другу в мало заполненном вагоне. Измотанная гневом Сумирэ затихает, вдыхает посвежевший воздух. Она оглядывается вокруг, не поворачивая головы: пусто. Можно больше не тонуть в мускате, не впитывать пряное тепло. Отойти в другой конец вагона, дожидаясь свой остановки. Можно, но она остается на месте.

«Насрать. Насрать на все.» Это токсичное тепло и аромат — единственное, что ей остается. Через несколько минут она просто выйдет из метро, поплетётся домой, откупорит новую бутылку чего-нибудь сливового, в одиночестве ее прикончит. Пойдет в душ и там, смывая с себя намертво прикипевшее унижение, будет снова и снова воспроизводить в воображении точеное лицо, губы и глаза, запах, наэлектризованный воздух, близость его тела, от которого искрится кожа. Запомнить бы все до малейших подробностей, чтобы болезненно лелеять вдали ото всех. От ее гордости не осталось и следа, она размазана и закидана грязью, так пусть же бесстыдство будет столь масштабным и всепоглощающим, что замерещится подвигом, размашистым и по-юношески самозабвенным.

— Почему ты считаешь, что я не мог всерьез тобой увлечься? — прерывает молчание Итачи, рассекая ядовитую рефлексию девушки.

Бах.

Полыхающий самолет, подгоняемый воплями Дринкенса и хохотом Командора, в одно мгновение влепляется в подскочившую землю, со страшным скрежетом и хрустом разлетается на куски.

Сумирэ устремляет ошалевший взор на мужчину. Белесый свет ламп подземки прорезается сквозь его смоляную челку, пятнится на плоской косточке подбородка и губах. Покойное, выжидающее лицо господина Кобельеро раздражает. Двадцать пятым кадром оно мерещится повсюду, вызывая болезненные спазмы. Сейчас, когда оно так близко, что можно рассмотреть всколоченные волоски основания бровей, плавными линиями укрывающие эти гадкие (гадкие, гадкие) глаза, в груди заунывно щемит. Этот непристойный лик должен быть на иконостасе сатанистов.

— Вы вообще на это способны? — выплевает Сумирэ, презрительно проходясь взглядом по фигуре Учиха: гладкий свитер с горлом, пальто, бежевый шарф, кажется, от какого-то дизайнера. Думается, других такие как он и носят. — Вы слишком любите себя, чтобы позволить заниматься кем-то еще.

— Я очень надеялся, что ты догадаешься о том, что я информатор, принцесса.

Диафрагму схватывает спазм, стягивает жилы. Виски болезненно пульсируют.

«Станция Цукишима».

— Твоя остановочка, — участливо напоминает Учиха, убирая руку в карман. — Спасибо за компанию.

Огами безмозглой камбалой вытекает из вагона, почти не поднимая ног от земли. «Осторожно, двери закрываются». Сумирэ не оборачивается, точно знает, что сандал жжется там, по ту сторону металла, слышит, как стеклянные лопасти схлопываются голубым экраном. Поезд трогается.