Часть 4 (2/2)

Глупый Йаль был, глупый. При всем том, что был очень умный. И — нет, в понимании Фарера эта два качества не исключали друг друга.

Фареру было его искренне жаль.

К тому моменту, как все мужи и муши вылили на себя по ведру-другому холодной воды, помывшись во всех местах, переоделись и чуть вздремнули, уже наступил вечер. Все вновь собрались на поляне с кострами.

Ворота уже были закрыты, муши и мужи — одеты в нарядные платья, как и ворожеи. Фарер, недолго думая, взял голубое платье, сшитое для него Мирогом — тот одобрил, подмигнул, а потом, подхватив Умека под плечо, побежал прямо с ним на шее танцевать около самого высокого столпа огня.

Акель, хорошенько помыв волосы — в них всякое было после семи ночей летнего гона, — снова спустил пряди себе на лицо, скрыв шрам. Но, к радости Фарера, он уже хотя бы улыбался — неловко, но улыбался тем мужам, которые подсели к нему на бревно, чтобы поговорить. Кажется, говорили они ему что-то не слишком приличное, потому что Акель тихо краснел, но Фарер решил не вмешиваться — волк уже взрослый, сам разберется.

И только Йаль грустно смотрел на все это, о чем-то беседуя в Йоганом.

— Конечно, этот способ сработал в вашей популяции, но по своей сути эффект на всех людей должен быть одинаковый. Быть может, сработает и на волках, раз показывает такие исчерпывающие результаты на медведях, — распинался он, когда Фарер подошел к ним с малиновой настойкой, крепкой и сладкой.

Йаль смерил его пронзительным взглядом алых глаз и прижал кулак к груди.

— Фарер...

— Не теряй времени. Отвар еще не перестал действовать, как бы прилично мы все тут ни выглядели, — сказал ему Фарер, а потом повернулся туда, где сидел Акель в окружении мужей-волков. — Ему все еще хочется ласки, может, попробуешь?

Йаль тут же ощетинился, и уши у него на затылке зло встопорщились.

— Не понимаю, о чем ты, — прорычал он, косясь на Йогана.

Тот оперся на свой резной посох и добро улыбнулся.

— Он прав. Иди попытай счастья, а о лечении Акеля поговорим позднее, — протянул он.

Йаль вздрогнул, клацнул зубами на Фарера, но все-таки поддался на уговоры. Потом обнял себя руками, неловко поправил зеленое платье и кожаные ремешки и медленно пошел к Акелю. Конечно, не чтобы что-то получить, но...

Фареру казалось, что Йаль зря отрицал все возможности. Может, по дурости своей не хотел становиться счастливым.

— Умный ваш Йаль, — мягко протянул Йоган, беря из рук Фарера кружку с настойкой. — А мудрость придет к нему с возрастом.

— Как бы он не прошляпил все с возрастом, — с сомнением протянул Фарер и вздохнул. Он посмотрел, как Йаль неловко подсел к Акелю и о чем-то начал говорить с ним, заставив улыбнуться шире, а потом тихо рассмеяться.

Может, мужи и пришлись Акелю по вкусу на этом гоне, но это не означало, что его сердце обязательно должно было принадлежать мужу. Йаль зря, совсем зря отказывался — так казалось Фареру, ведь в чем был смысл отрекаться, даже не сделав попытки?

Он решительно не понимал.

— О чем вы говорили? — Он перевел взгляд на Йогана и легонько ударил кружкой о его кружку. Настойка булькнула, чуть перелившись через край, и Фарер тут же принялся ее пить.

Хороша была настойка, что ни говори. У этой не было никаких особых качеств или свойств, кроме опьянения, но из всех выборов Фарер остановился именно на малиновой. Ведь Йоган, как сын медведицы, любил мед и малину.

— О лечении Акеля.

— Я ни слова не понял, когда подошел.

Йоган тихо рассмеялся и тоже отпил настоечки, и, фыркнув, расплылся в довольной улыбке. Ему понравилось.

— Тебе и не нужно понимать. Просто я писал Йалю до того, как вы прибыли сюда, про одно средство, которое придумал прошлой зимой. Оно прекрасно заживляет раны — старые и новые, вот Йаль и заинтересовался...

— Из-за Акеля.

— Именно из-за него, — кивнул Йоган. Он почесал свои круглые медвежьи уши, посмотрев на ближайший костер, вокруг которого сидели мужи и муши, болтали, общались, обнимались и целовались. Летний гон подходил к концу, но еще немного тепла телесного всем хотелось. — Лучше расскажи, как ты сам, друг.

Фарер усмехнулся, обнажив длинные клыки, и похлопал себя по животу.

— Ужасно. Хочу жареного мяса, целую неделю питался сырым, — скривился он. — И если поначалу это было даже вкусно...

— То потом отвар постепенно терял силу и становилось противно. Понимаю, — закончил за него мысль Йоган. — На этот случай мы наловили много дичи, ближе к полуночи все будет зажарено и роздано.

— Пока мужи и муши празднуют, ворожеи охотятся? Что бы сказали великие Матери? — подметил Фарер тише, делая осторожный шаг ближе.

Йоган вновь рассмеялся.

— Они бы сказали, что вы изо всех сил пытаетесь продолжить свой род, и погладили бы вас по головкам. А мы... А что нам толку пытаться идти на летний гон? Все равно отвары на нас не действуют, детей мы иметь тоже не можем.

Он не страдал из-за этого, Фарер знал. Йоган никогда не хотел детей. Он любил чужих, но равно любил и зрелых мужей и мушей — но страсть к врачеванию и просто помощи иным была в нем больше, нежели самое простое человеческое желание.

Фарер поднял глаза к звездам. Они зажигались на небе одна за одной, одна за одной, складываясь в фигуры зверей и людей самых разных мастей.

— Хорошая ночь, — выдохнул он, прижимая кружку к губам.

— Хорошая, — согласился Йоган, взглядом пробежал по его телу, будто оценивая — и выдал:

— Платье прекрасное, Фарер. Цвет невероятный, голубой... Это в твоей деревне такие умельцы живут?

Фарер печально усмехнулся.

— Нет, это Мирог из южного племени барсов сшил.

— Очень... идет твоим глазам, — еще тише сказал Йоган.

В его охровых глазах плясали отсветы пламени костра, когда он смотрел на Фарера, а улыбка была мягкой-мягкой. И Фарер почувствовал, как ему вновь стало хорошо — совсем как тогда, когда они в первый раз познакомились, а Фарер даже сорвался с гона, чтобы провести время с ним.

Ворожеи не могли сравниться с большинством мушей во многом — в мягкости тела, в природной страсти, в простой влюбчивости, — но душа Фарера требовала не этого. Ему хотелось лишь иметь рядом хорошего человека — доброго и проницательного, умного и мудрого, жертвенного и заботливого.

Йоган был именно таким. Он вздохнул, взял посох, вынул его из земли — и протянул Фареру руку.

— Пойдем со мной, — сказал еле слышно.

И Фарер пошел.

<div align=”center”>*</div>

В небольшой пещере, что начиналась недалеко в лесу, если идти от поляны с кострами, всегда возились ворожеи. Мужи и муши туда не заглядывали — во-первых, могли получить по любопытному носу, а во-вторых — из обычного человеческого уважения к труду тех, кто о них заботился.

Сейчас же все ворожеи были на празднике. Не потому что блюли нравы и мораль менее разумных соплеменников, нет-нет — они просто хотели развлечься, как и все. Конечно, их внимание всегда оставалось на высоте, но после окончания гона они могли позволить себе повеселиться с соплеменниками, поесть горячей дичи, выпить немного пьянящих настоек.

Пещера была пуста, и это было очень на руку Йогану и Фареру.

— Не трогай ничего, — мягко попросил Йоган, а сам подошел к одному из котлов, что стояли на истлевших углях, и заглянул внутрь. Он задумчиво поманил ладонью легкий аромат, травяной, мягкий, и, взяв с прибитой к стене деревянной полки небольшой бочонок, посыпал из него порошок, что пах акацией.

Он помешал резной головкой посоха, вынул из отвара и воткнул в землю. Потом потянул спину, распрямляясь, и повел плечами; посмотрел на Фарера, кивнул, поманил рукой за собой и двинулся вглубь пещеры, медленно переступая по холодным камням.

Следуя за Йоганом, Фарер осматривался. Место это было, конечно, очень странное, но такое спокойное. Котлы на стойках и погасших костровищах, аккуратно сложенные дрова неподалеку, собранные умелыми руками ворожеев столы с бочонками цветочной пыли на них, вязанки трав, подвешенные под потолком и на стенах.

Особенно хорошо пахло от еловых ветвей, что, похоже, не были нужны ворожеям для целебных мазей и настоек, а служили исключительно для украшения их уютного убежища.

А в самом сердце пещеры, там, куда, казалось бы, не должен был доходить свет, скалистый потолок расходился, открывая взору темное звездное небо, не освещенное пламенем праздничных костров.

Фареру показалось, что отсюда созвездий было видно еще больше, и, возможно, он совсем не ошибался. Даже самые тусклые светили так, что их было нельзя не заметить — маленькими точками, будто кто-то проколол иглой темень ночного небосвода.

Фарер лег на траву, которая прорастала меж камней под этим прекрасным звездным небом, но взгляда не оторвал.

— Красота, — протянул он.

Йоган кивнул и, тяжко вздохнув, присел рядом. Его нелепый короткий медвежий хвост всегда казался Фареру забавным, так что он не удержался и дернул за него, а когда Йоган шутливо оскалился — щелкнул зубами в ответ.

Здесь было прохладно. И хорошо. Особенно хорошо — с Йоганом.

От него не пахло столь же приятно, как от мушей, и Фарера не влекло к нему по-животному, но душе его всегда хотелось быть с Йоганом. Пусть он был ворожеем, пусть не мог дать Фареру детей, пусть иногда его слова были совсем непонятны — справедливости ради, эти слова никогда для ушей Фарера и не предназначались, — все это было не важно. Йоган был ему просто ближе, чем кто-либо под этими прекрасными, яркими звездами.

— Мне не хватало тебя последние пять лет, — наконец сказал Фарер.

Йоган обернулся через плечо — и лег рядом, оперевшись локтем о землю, а ладонью — о подбородок. Он посмотрел с нежной добротой во взгляде охровых глаз.

— Мне тебя тоже.

— Будь ты волком...

— А будь ты медведем... — оборвал его Йоган, почесал свои круглые уши, шерсть на которых скатывалась в маленькие кудри, и пододвинулся ближе.

Они оба уже были не молоды, и если Фарера можно было немного оживить отварами, то на Йогана это не действовало. Да, крепость в них еще была, да и сила тоже — и ум с хитростью, куда без них, — но все это было не так, как в юности.

Поэтому в этот раз Йоган просто положил голову Фареру на грудь, а тот запустил пальцы в бурые волосы, испещренные мягкими седыми прядями. И снова посмотрел на небо.

— Ну, хотя бы сейчас мы здесь. — Он ласково погладил Йогана за ушами, и тот улыбнулся.

— Да. Прибудешь следующим летом? — спросил Йоган без надежды или просьбы в голосе, просто и по-человечески.

Фарер посмотрел на него, на его приплюснутый нос, морщины, которых не было в последнюю их встречу — до того ужасного случая с Акелем, — его тонкопалые руки. И потянул за круглое ухо к себе. Йоган поддался и, целуя в ответ, сам навалился сверху.

Губы у него были обветренные, с трещинками, горьковатые от постоянной пробы мазей, настоек, зелий и отваров — не такие, как у мушей. Совсем не такие, но потому и прекрасные — целовать его было одно удовольствие. Фарер крепко его обнял.

Он бы назвал это не любовью, но стремлением. Просто желанием изредка видеть свою родственную душу, быть рядом — сердце не разрывалось на куски в разлуке, но вот так, вместе, было... правильно, что ли.

— Наверное. Я постараюсь, — честно прошептал Фарер Йогану в губы, стоило тому отстраниться.

Он провел теплыми пальцами по округлым скулам, пухловатой щеке. Вздохнул.

— Как думаешь, Матери правда смотрят на нас? Со звезд?

Йоган поджал губы. Фарер пристроил холодную щеку на груди, вздохнул — и стал слушать такой длинный ответ Йогана, как будто он рассказывал сказку маленьким детям.

— Кто знает. Мне кажется, что Матери ушли из нашего мира тогда же, когда дали жизнь нам — мужам, мушам. Ворожеи появились как... — он замолк на миг. Йоган опустил слово «болезненные», но Фарер знал, что сказать собирался именно это, да не смог.

Через миг он продолжил:

— Матери просто были иными существами. Такими, которых мы никогда не сможем понять — так что откуда нам знать, следят ли они сейчас за нами? Смотрят ли? — Йоган тихо вздохнул.

И тоже посмотрел на темное небо.

— Но мы чтим их память, ведь это наши Матери. Иначе нельзя, Фарер.

Фарер не сказал ничего. Он смотрел за тем, как одна звезда коротко сорвалась с небосвода — и, проскользнув узким хвостом меж сестер, сгорела так же, как догорал последний день гона.

Лето подходило к концу, и оно было очень хорошим. А большего старому волку ничего было и не нужно.