Часть 4 (1/2)

Солнце вставало и заходило над долиной, отсчитывая дни летнего гона. Фарер выходил в леса вечером, когда краски тускнели, а деревья обволакивала тьма — охотиться на мушей по ночам было гораздо интереснее. Ни один не был достаточно быстрым или хитрым, чтобы убежать от умудренного летами волка, скрыться, не попасться — все оказывались в его лапах и его объятиях.

Ни один муш, даже тот, что забрался в пещеру, которую Фарер облюбовал этим летом, не отказался его принять. Все они были хорошенькими, пахли так, что хотелось их не только наполнить собой, но и скушать, но Фарер вместо рваных ран оставлял на их телах разве что небольшие мягкие укусы. Это было приятно — наслаждаться юными и зрелыми телами, нагими, за пару ночей уже познавшими вкус телесной любви и желающими большего; такого нельзя было встретить в деревнях. Даже если пара и хотела провести прекрасный вечер вдвоем, это всегда было иначе — Фарер знал по себе и тем мушам, которые иногда делили с ним постель. Тогда отвары не затуманивали разум, не пробуждали природные инстинкты — только на летнем гоне можно было почувствовать себя так, возжелать друг друга столь сильно. Было в летнем гоне и еще одно очарование: можно было даже не знать имени того, отцом чьего ребенка ты, возможно, стал.

Фареру в самом деле нравилось думать о длинной череде мушей, которых он ни о чем не спрашивал — и которые не спрашивали его. На летнем гоне это все было просто не важно.

Иногда Фарер учуял острый и бьющий в нос запах Нора, но так и не смог обнаружить его. Однажды он увидел, как прекрасный лисий хвост исчез в кустах, да только за кустами никого не нашел — лишь аромат течного муша, сына лисицы, необычный и привлекательный.

Четвертой ночью Фарер наткнулся на маленькие, неглубокие следы, словно муш, бежавший от охотников, постоянно останавливался и озирался, но даже ни разу не попытался набрать скорость. Пахло от следов просто прекрасно — муш уже не был нетронутым, но все равно оставался молодым, и воображение покорно нарисовало Фареру кого-нибудь вроде Яза, которого он первым встретил на этом летнем гоне, или Илея, двоюродного внука старейшего ворожея их деревни. Илеем Фарер, как и обещал, занялся основательно, и для того были все предпосылки — слишком уж очевидно было желание Илея принять в себя именно Фарера.

Он был тем самым мушем, которых Фарер в деревне не трогал — ну юный же совсем! — но взгляды которых не заметить не мог. Парой бы он его не стал — слишком незрел тот был головой, но сейчас, на летнем гоне, против его врожденного обаяния устоять было слишком сложно, так что Фарер воспользовался шансом сполна. Не церемонясь, взял неразумного Илея в сосновом бору, на колючей подстилке из иголок, едва только услышал заветное «принимаю» — и даже выбил из него дух, оставив бессознательного муша лежать около узкой речки с семенем меж молочных ягодиц.

Было бы здорово сейчас найти кого-то столь же расслабленного и кто был бы так же рад Фареру, да и пахли эти маленькие следы очень похоже на запах его племени, так что он, долго не раздумывая, пошел по паточному аромату.

Это был Акель. Конечно, это был Акель, кто же еще — да только вот был он не один. Далеко не один.

Было в долине летнего гона большое озеро, до того чистое, что порой казалось, что воды в нем нет. Из него многие пили, а рыси и барсы даже ловили рыбу; так вот, были у этого озера большие деревья. Развесистые, зеленые и мягкие листья деревьев этих спускались к самой воде, и ветви на деревьях были такие толстые, что могли выдержать по несколько взрослых людей и зверей.

Под самым большим из таких деревьев находился большой камень, являвшийся местом одного важного ритуала, которому, правда, следовали не каждое лето.

На этом камне, покрытом мягким мхом, сейчас лежал Акель: даже не выходя из леса к озеру, Фарер видел, что это был он. И по шраму, и по слишком знакомому хвосту, который обычно нервно дрожал, а сейчас устало распластался меж влажных бедер.

Фарер вдохнул запах, запоминая его. Значит, вот так пах Акель под действием ворожейного отвара. Невероятно и неповторимо, как и любой течной муш.

Запах этот привлек многих, многих мужей всех мастей: волков и рысей, медведей и барсов. Они все сидели кругом, скрестив лапы, а некоторые обращались наполовину, полуволчьими лапами ублажая себя на открывающееся зрелище, и подходили по двое-трое.

Если в первую ночь гона Акель наверняка не был готов к члену рослого мужа-медведя, то сейчас это не было для него проблемой. Он принимал толстое, большое достоинство широкоплечего муша в себя, тихо постанывая, и подмахивал бедрами, будто умоляя засадить сильнее. Он разводил ноги так широко, что каждому все было прекрасно видно, он изгибался в тяжелых руках медведя, словно пытаясь избежать очередного проникновения, и в то же время насаживаясь сильнее. Глаз его Фарер не видел, но мог представить, что же в них было — взгляд его, должно быть, был потерянным, но довольным.

Акеля, кажется, уже даже не волновал его шрам — волосы, которые он отращивал то ли по примеру Фарера, то ли чтобы скрыть уродство, распластались по темному мху. С ним прекрасно смотрелись горящие в ночной черни зеленоватые узоры на груди Акеля, что отливали бирюзой — кажется, мужи не особо заморачивались с подсчетом его возраста, а сразу принимались за дело.

Фарер их не винил. Не будь Акель его приемным сыном, он и сам бы присоединился — не только чтобы отдать свой долг природе, но и чтобы показать, что он — лучший. Самый достойный продолжения рода, самый сильный и крепкий, самый опытный. Погрузился бы в него вместе с узлом с первого раза, загнал глубоко, сильно, а потом имел его на этом чертовом камне, пока Акель бы не потерял сознание, кончая под Фарером...

Фарер сжал ладонью свой узел.

Член его налился кровью, пока он наблюдал за Акелем — как огромный ствол медведя нарочито неспешно выходил из него, как из раскрывшегося ануса на моховую подстилку ритуального камня потекли смазка и много семени — медведи-мужи кончали очень обильно, но и яйца у них были огромные. Тут же его сменил высокий, худой муж-рысь. Он повел кисточками на ушах, склоняясь над Акелем, тихо спросил его — и, получив правильный ответ, подхватил колени муша под руки и с наслаждением вошел в мокрое нутро.

Двигался он быстро, отрывисто, и стоны Акеля становились все надрывнее — он цеплялся пальцами за мох, за узкий хвост сына рыси, за его руки, но не просил остановиться. А рука Фарера в такт каждому глубокому толчку мужа проходилась по его собственному члену, полному крови и готовому разорваться.

Фарер прикусил язык, смотря на то, как рысь излил в Акеля свое семя; огладил головку, потерся ею о ладонь, пальцами сильнее обхватил пульсирующий узел и кончил себе на бедро, хватая воздух губами.

Следующим после рыси был Шаан.

Шаан знал Акеля, но отношения у них были... никакие. Акель слишком редко общался с кем-то, предпочитая любым ответам односложные фразы, половина из которых глушилась маской, но Шаан никогда не проявлял к Акелю враждебности.

То, что он принялся целовать грудь Акеля, стало откровением.

Акель обнимал его крепко, почти сливаясь телом в единое, и когти его скользили по плечам Шаана, оставляя неглубокие раны. Прогибался в спине, прижимался мелким мушьим органом к прессу Шаана, даже обхватил его бедра тонкими ногами, отчего член Шаана стал входить в него реже, туже.

Фарер мазнул языком по губам, которые в миг стали сухими. Дальше смотреть он не собирался — потому что его член даже не упал после попытки самоублажения, — и поспешил скрыться в лесу.

Он бы никогда не нарушил обещания, данного Йалю, хотя мог бы, и никто бы его не осудил. Но он слишком ценил и добро, что ворожей давал Акелю, и его чувства, и то, что, Йаль тогда в самом деле был прав.

Акель бы потом точно что-то себе надумал неправильное, и его жизнь бы изменилась раз и навсегда, попробуй он жить под одной крышей с тем, кто когда-то пытался оплодотворить его на летнем гоне. Такой жизни Фарер не желал ни ему, ни себе, ни Ольху, отцу-мушу Акеля, и потому выход был очевиден — убегать как можно скорее и как можно дальше.

<div align=”center”>*</div>

К ритуальному камню Фарер все равно вернулся через три ночи: последняя луна летнего гона растворялась в голубеющем небе, и звезды пропадали, отдавая место пушистым облакам. Золотые лучи солнца пронизывали их, возвещая о новом дне, о скором окончании праздника тела и души, и все мужи и муши, согласно старой традиции, собирались около озера.

Отвар уже почти перестал действовать, и все были почти в обычном своем сознании. Муши, правда, все еще текли; мужи игриво забирались носами к ним под хвосты, а самые смелые, но ни разу не встретившиеся за семь ночей, нагоняли счет, уединяясь в ближайшем лесу.

Было в этом действе и кое-что кроме простого любопытства и животного желания: это была часть ритуала. Мужи выискивали среди мушей тех, кто умудрился остаться нетронутым за все дни, и обычно таких не было. Смысл летнего гона, что устраивался во имя Матерей, давших жизнь всем людям-зверям, был в охоте, и так уж получалось, что мужи всегда охотились лучше мушей.

А муши были и не против.

Пробежавшись по рядам пестрых хвостов и нагих тел — у камня следовало сбрасывать шкуры, чтобы видеть лица и знать имена, — Фарер встретил многих. Все муши его племени, конечно же, отдались мужам не раз и не два, так что выглядели ленивыми и довольными; Акеля он не нашел, но зато встретил Яза. Северный волчок придирчиво чистил свой белоснежный хвост, а когда его голубые глаза встретились с такими же Фарера, его щеки чуть заметно покраснели.

Яза, правда, тут же коснулась пара крепких волков его племени — что Фарер понял по выцветающим узорам краски на их груди, — и он потянулся к ним, забывая про своего первого мужа.

Фарер усмехнулся. Вот так стараешься, а они все равно выбирают кого помоложе да покрасивее.

Мирога и Умека нигде не было видно; должно быть, еще не закончили развлекаться. Зато Емей, муш-рысь, заигрывал с медведями восточного племени — под пристальным взглядом Герера. Заприметив их, Фарер тут же скрылся; неприятные воспоминания, связанные с этой парочкой, преследовали его каждый раз, стоило их увидеть.

Теплые ручки Илея Фарер узнал сразу. Тот буквально обвился вокруг его ног, прижался щекой к бедру, смотрел снизу с очевидными намерениями — и Фарер не придумал ничего лучше, чем погладить его по ушам и убрать тонкие пальчики подальше от своего достоинства. Иметь дела с нагловатым, пусть и очень чувственным родственником старшего племенного ворожея ему не хотелось, несмотря на всю соблазнительность и стать самого Илея.

Глядя на рассаживающихся на мягкой траве мушей и мужей, которые быстро разбивались на парочки, тройки и даже небольшие компании, Фарер ненароком вспомнил пару летних гонов, на которых последний ритуал закончился массовым соитием. Он и сам тогда радостно влился в общую страсть с азартом, которому позавидовал бы любой нынешний молодой муж, но сейчас на нем лежала ответственность, причем вполне конкретная.

Ритуал этот, несмотря на свою, казалось бы, обязательность, таковым вовсе не являлся. Муши и мужи спокойно могли покинуть долину в любую ночь, вернуться через те же ворота, что в самом начале открыли для них ворожеи — и тогда бы уже не смогли прийти в долину этим летом снова. Кто-то так и делал: даже сам Фарер пару раз сбегал, находя более любимые ему сердцу и телу вещи за границей из скал и дубовых стен. Но если нетронутые муши, невинные, прекрасные, выжидали до начала ритуала — значит, они хотели принимать в нем участие. Значит, приходили к озеру и камню со всеми намеренно, желая в качестве награды за то, что были ловки и быстры, получить удовольствие с самым опытным мужем, тем, с кем точно было бы хорошо. Это были не просто догадки; ворожеи объясняли это каждому мушу, что прибывал на летний гон, особенно — юному.

В этот раз Фарер был тем самым опытным; найти же в толпе довольных мушей и мужей нужного ему помогли.

Фарер чувствовал, что Нор остался нетронутым. Хитрый сын лисицы, он был не слишком быстрым, но достаточно ловким и умным, чтобы путать мужей — таких, как Фарер. Наверняка он был не единственным; когда его вывели к камню, взор на него устремило не меньше тридцати десятков глаз.

Фарер даже почувствовал гордость. Столько мужей желали Нора, его прекрасное изящное тело, и он не достался никому — но вот Фарер сделает его своим. Как самый умудренный годами, согласно традиции.

Нора усадили на камень, и он скрестил светлые ножки. Бросил лукавые взгляды на двух мужей, которые все-таки остались рядом, и только потом перевел взгляд на Фарера, который вышел из толпы.

Он не выглядел как муш, который захотел бы сбежать в последний момент или избежать своей судьбы, нет. От взгляда Фарера не ускользнуло ни его горячее дыхание, ни нарочито призывная поза, закрытая, но просящая развернуть, словно подарок. Даже свой роскошный хвост Нор пристроил себе на ноги, прикрывая достоинство, и погладил рыжий пух тонкими пальчиками.

Когда Фарер подошел к нему, тот дразнящее протянул:

— Я надеялся, что ты и впрямь меня поймаешь. Но, видимо, старый волк уже не может охотиться.

Укол этот был не столько болезненный и неприятный, сколько поддевающий. Фарер ответил ему ухмылкой, встал ближе, уперся руками в покрытый мягким мхом камень и приблизившись, прошептал Нору в губы:

— Старым волкам юные приносят добычу в знак уважения.

Нор медленно оторвал руку от пушистого хвоста и коснулся ладонью щеки Фарера, колких волос, что отрасли за то время, пока он не мог побриться, и в конце концов остановился на морщинках у глаз. Он довольно улыбнулся.

— Обещаю, сейчас уже не убегу.

— Я бы посмотрел на это, — ответил ему Фарер,прикасаясь к нему в ответ.

Нор пах не так, как волки, рыси и барсы, медведи или даже тигры. Сыновья лисицы всегда были особенными, и потому аромат их был как приятен, так и резок — пряный и острый, перечный, Нор весь пах так, что Фарер не удержался. Он припал губами к холодной шее, поцеловал за ухом, укусил — и Нор рассмеялся, но странно, по-лисьи, будто кашляя.

Фарер спиной чувствовал чужие взгляды — десятки, сотни. Они все смотрели, смотрели на него и на Нора, и это было столь же странно, сколь и приятно.

Самым зрелым мужам не просто так доставалась эта роль. Молодые могли оплошать, матерые же — нет, а для мушей это было, по словам Умека, который когда-то сам прошел через этот ритуал, во всеобщем внимании было что-то особенное.

Чувствовать пристальное внимание чужих глаз, осознавать интерес тех, кого ты совсем не знаешь, быть частью обряда, его центром — это делало мушей сокровищем в руках мужей. Опытных мужей — еще и крайне довольным сокровищем.

Когда Фарер уложил его на мягкий мох, запястья Нора схватили мужи и завели за голову. Они прижали его к камню так, чтобы точно не вырвался. Нор усмехнулся, сведя ноги, поджал колени к груди, а пушистый хвост пропустил меж бедер, прикрывая то, что обычно народу не показывалось, а сейчас должно было стать всеобщим достоянием.

Фарер провел горячими руками по его рукам, плечам и шее, скользнул ниже, по груди и животу, будто изучая тело муша под собой. Он не тронул паха и с бедер быстро перешел на голени. Нор прикусил острыми зубками губу и игриво закинул обе ноги ему на плечо, проведя пяточкой по шее.

Он вильнул хвостом из стороны в сторону, на миг показывая небольшой аккуратный член.

Фарер ухмыльнулся и клыками попробовал его лодыжку на вкус, нависнув сверху, а потом положил тяжелую ладонь на впалый живот. Нор вздрогнул от прикосновения; промолчал, но разомкнул розовые губы, мазнул влажным языком меж ними.

— Давай, скажи это, — почти касаясь его носа своим, тихо произнес Фарер.

Нор попробовал освободить руки — не получилось. Посмотрел на Фарера, ему за плечо, вокруг — муши и мужи подходили медленно, но приближались, и все они должны были это услышать.

— Хорошо, — он кривовато улыбнулся и, вновь глядя лишь на Фарера, сказал:

— Я принимаю тебя.

Фарер скользнул ладонью меж его бедер, освободил хвост, к которому прикоснулся с огромным удовольствием. Хвост был мягким и в то же время с жесткими волосинками, большой и толстый и отливал пламенными цветами — и только белый кончик напоминал Фареру олених, на которых он любил охотиться.

Этого сына лисицы он так и не поймал, но это было не важно — Нор все равно достался ему, несмотря на всю свою наглость и заносчивость.

Член у Фарера был больше, намного больше — такова была природа. Мужи все равно были крупнее, а волки вырастали крепче лисов, так что, потираясь своим членом о член Нора, Фарер чувствовал удовлетворение. Не меньше удовольствия ему приносил заинтересованный взгляд Нора, который тот пытался спрятать, да не мог — он смотрел на большой, с толстыми венами и влажной головкой член Фарера, на узел у самого его основания, который скоро должен был увеличиться весьма, весьма значительно.

И сглатывал слюну.

Фарер скользнул рукой меж его ягодиц и, не встречая никакого сопротивления, раздвинул пальцами влажный вход, проникая внутрь. Нетронутые муши были тесными, и пусть даже отвар ворожеев расслаблял их, сейчас его действие подходило к концу. Течка все еще была в самом разгаре, но Фарер должен был проверить.

С не течными мушами обращаться следовало совсем иначе. Они были хрупче, нежнее, а потому и ласки требовали больше.

С Нором Фарер мог не церемониться, да и не особо желал — а потому просто развел его колени и, навалившись сверху, проскользнул внутрь уже как подобало по ритуалу.

Нор попытался извернуться, но ему не дали ни руки мужей, что прижимали его запястья к камню, ни руки Фарера, опустившиеся ему на грудь. Он запрокинул голову, широко раскрыл рот, пытаясь хватануть воздуха, но Фарер не дал ему — и двинулся вновь, на сей раз глубже.

Он трахал его медленно, размеренно, под присмотром сотни взоров, от которых не могло ускользнуть ничто.

Ни мягкие изгибы тела подчиняющегося Нора, ни его рваное дыхание, ни встопорщенная шерстка пушистого хвоста, ни прижатые к голове уши, ни выцветшие рисунки на груди. Фарер тоже видел — а еще он чувствовал, как ходили под его ладонями мышцы Нора, когда он дышал, вздрагивая, как влажное нутро вновь и вновь впускало его туго, будто нехотя, а потом сжималось вокруг члена, не желая становиться пустым. Как широко открывался его анус, когда Фарер выходил полностью, и как Нор против своей воли тянулся к головке его члена; Фарер дразнил его легкими прикосновениями, а потом давал желаемое — и, черт, это было хорошо.

Нор смотрел ему в глаза, и глаза у него правда были золотые. Он старался не отрываться — но все равно иногда поглядывал в сторону, на всех тех, кто с интересом наблюдал, как его лишают невинности, и в эти моменты он становился таким узким, что Фареру даже было больно.

Перед тем, как кончить, он протиснулся внутрь узлом. Он кончил сильно, заливая Нора внутри — черт, будь он юным волком, точно бы понес от Фарера, да только вот лисы никак не могли иметь детей от волков.

Фареру даже было немного жаль, но он быстро забыл об этом, когда огладил ладонью член Нора пару раз, зажимая его, нежного и маленького, меж своей рукой и плоским животом муша. Тот излился себе на живот, крепко стиснув Фарера нутром внутри и коленями — по бокам.

Когда Фарер удовлетворенно достал из него член, позволив напоследок тугому отверстию сжаться вокруг головки, его семя тут же испачкало роскошный хвост.

На этом летний гон можно было считать завершенным.

<div align=”center”>*</div>

Веселье, конечно, так просто не закончилось. Путь к деревянным воротам, тяжелым, высоким, был недолгим, но по ту сторону границы мушей и мужей ждали ворожеи. Они проверяли каждого — обнюхивали, смотрели, не было ли травм или ран.

Фарер все же смог разглядеть в толпе Акеля, которого Йаль, появившись из ниоткуда, обнял крепко-крепко. Платье его, конечно, тут же беспощадно испачкалось, но он не обратил внимания; Акель стыдливо прикрыл ему нос руками, мол, не обнюхивай меня, и так смущаешь.

Йаль настаивать не стал, просто взял под руку и повел к котлам, что стояли на небольших костерках у самых ворот. Там, Фарер знал, была настойка, выпив которую, муш мог не волноваться, что понес от незнакомого мужа. Конечно, не все пили ее — так, Мирог просто поднял Умека на руки, стоило только ворожеям оставить их в покое, и понес в сторону поселения мужей.

Но большинство, особенно юные муши, набрасывались на настойку, как на последнюю надежду, ведь никто из них не хотел мучиться нежеланным ребенком.

— Ты в порядке, — констатировал Йаль, закончив вертеть Фарером в самые разные стороны. Он осмотрел руки и ноги, тело и зачем-то уши — Фарер не возмущался, ворожею, даже юному, было всяко виднее.

Он просто погладил Йаля по голове, прижимая мягкие уши к волосам, и заглянул в красные глаза. Увидел там легкое раздражение и... тоску.

Фарер тяжело вздохнул.