Глава 6. Всё в порядке с настроением (2/2)
Госпожа Севинч скупо улыбнулась.
— Если ко мне больше нет вопросов… — адвокат вопросительно глянул на хозяйку. — Я могу идти?
— Ты свободен, Халюк, — милостиво кивнула Севинч, затем обратив взгляд на горничную. — А ты задержись.
Дожидаясь, пока мужчина покинет мастерскую, госпожа Севинч нервно теребила пальцами длинный ворс пушистых кистей с лакированными деревянными ручками, что россыпью стояли в вазе на её столе.
— Мне нравятся портреты, — вдруг ни с того, ни с сего произнесла она. — Когда я пишу людские лица, они словно запечатлеваются в моей памяти навсегда. Каждая черточка, каждая морщинка, изгиб губ… Эти лица становятся тебе родней и ближе с каждым штрихом.
Хазан вежливо молчала, внимая этому внезапному потоку художественных откровений.
— Я писала портреты всех своих детей с натуры, знаешь? Кроме Ягыза, тот никогда не любил позировать, с самого детства… В столовой висит групповой портрет нашей семьи. Ты обращала внимание?
Хазан в задумчивости отрицательно покачала головой. Почему при близком рассмотрении оказалось, что этот господин Ягыз так разительно отличается от остальной своей семейки? Почему он словно стоит особняком, и его нельзя даже сравнивать ни с господином Гекханом, ни, тем более, с Синаном?
— Ну конечно, — растянула губы в улыбке госпожа Севинч, — ты же ещё не прислуживала. Мне пришлось использовать в качестве натурщика вместо среднего сына его фото, можешь себе представить? Писать по фотографии! Он был ужасно упрямым. Хотя почему был? Он таким и остался…
Казалось, хаотический вихрь из самых разрозненных мыслей захватил светловолосую голову госпожи Севинч и унес её в страну добрых и злых волшебниц, жевунов, прыгунов и прочих летучих обезьян.
— К чему это я? — болезненно наморщив лоб, хозяйка, под пристальным взглядом Хазан, сжала ворс кисти так, что из него полетела пыль. — Ах, да! Портреты… Завтра домой возвращается моя младшая дочь. Теперь, когда ты подписала все необходимые бумаги, я немного расслабилась и могу сказать только одно — она тебя никак не напряжёт. Всеми вопросами, связанными с Селин, занимается Салиха. Делай то, что она говорит, этого достаточно.
— Как прикажете, госпожа Севинч, — Хазан поклонилась.
— У тебя очень интересное лицо, возможно, в будущем, я напишу твой портрет. Мне, правда, ещё никогда не позировали горничные…
Ничего себе, новости, подумала Хазан. Она не знала, как будет правильно отреагировать: изобразить ли на лице заискивающий восторг или простой ошеломлённости будет достаточно? Глядя на молчавшую в недоумении девушку, госпожа Севинч «правильно» истолковала её реакцию на свои слова и снисходительно улыбнулась.
— Теперь можешь идти.
Ещё никогда прежде Хазан так быстро не торопилась покинуть общество своей новой хозяйки. Она чувствовала, словно только что кровью подписала договор с нечистой силой, и теперь её бессмертная душа навсегда погибнет в лапах этих чудовищ.
— Поторопись, — всё с тем же недовольным видом Салиха поджидала новенькую возле кухни. — Вымой руки и разбери посудомойку. Только внимательнее, чтобы ничего не расколотить.
Когда она так говорила, у Хазан начинали подрагивать руки, и ей казалось, что теперь-то она точно разобьёт какую-нибудь любимую кружку господина Хазыма, и её метлой погонят с порога особняка.
Быстро открыв шкафчик, Хазан достала белоснежное вафельное полотенце, открыла тугую крышку посудомойки, едва не обжегшись о пар, шедший изнутри. Она доставала столовые приборы, тарелки, миски, стеклянные бокалы и тщательно протирала каждую вещь, чтобы на ней не оставалось и намёка на развод.
Ей вспомнился тот день — ужасный день, — когда мать позвонила ей вся в слезах и, причитая, стала рассказывать о пропаже Эдже. Хазан тогда уже больше года не слышала её голоса, и сначала никак не могла уловить, о чём толкует госпожа Фазилет.
— Пропала? Как, пропала? Где?
Задыхаясь от слёз, мать бубнила про какой-то особняк, про то, что Эдже там работала горничной, и Хазан даже решила, что это просто глупый розыгрыш.
— Эдже? Горничной в особняке? Ты слышишь, что говоришь?
Ладно. Ладно, допустим, кое-как с трудом можно было представить, что вчерашнюю школьницу, которая еле-еле (скандалами да подношениями) получила аттестат, взяли в некий особняк, но Эдже за всю свою жизнь палец о палец не ударила. Мать растила её, как нежную розу под стеклянным колпаком, и представить, что какая-то жуткая нужда заставила отдать младшую дочь в прислуги… Да госпожа Фазилет скорее бы из Хазан всю душу вынула, чем позволила Эдже так низко пасть!
Но мать умела быть убедительной. Рассказала, что это была очередная блажь Эдже, что та хотела учиться то ли балету, то ли ещё чему, и они поспорили, сможет ли она продержаться на такой сложной работе… Поверила ли Хазан матери? Это был непростой вопрос. Всё в этой истории кричало, что подобное не в духе ни Эдже, ни госпожи Фазилет, но… Мать настаивала на своей версии, кричала, что всё так и было, что клянётся чем угодно, хоть здоровьем дочери, что борется в одиночку с хозяевами особняка, а они такие влиятельные, богатые люди, которые обязательно смогут избежать ответственности. А потом… Потом случилось то, что случилось.
— Господин Хазым приехал, — за спиной, как всегда бесшумно, появилась Салиха. — Ты должна встречать его.
«Боже, что за нескончаемая ежедневная карусель одинаковых поступков, слов, дел, — подумала Хазан, отряхивая передник. — Кошмарная, испорченная пластинка под названием «жизнь».
В холле выстроилась всё та же процессия: Салиха, Атийе, Чичек, а за ней и Хазан. Дверь отворилась, и вошёл хозяин особняка в сопровождении среднего сына. Больше никого видно не было.
— Дорогой? — в недоумении осмотрела их Севинч. — Вы одни?
— Гекхан идёт следом, разговаривает с водителем. А Синан, как обычно, сбежал, госпожа Севинч. Твоего сына совсем не волнуют дела компании. Интересно, попадёт ли он после сегодняшнего вечера в утреннюю прессу?
Опять эта пресса! Хазан опустила взгляд в пол, чтобы ненароком не столкнуться глазами с ловцом фарфоровых слоников. Судя по тому, как загорелись её уши, тот зыркал на неё, зыркал своими огромными бесстыдными глазищами.
Госпожа Севинч ничего не ответила мужу, чем, должно быть уязвила его и заставила почувствовать себя виноватым.
— Ладно, я через пять минут спущусь к ужину. Пусть всё будет готово.
Судя по тому, как засияло бледное лицо госпожи, слова господина Хазыма осчастливили её. Хазан только и успевала дивиться патриархальным устоям этих древних мамонтов, ведь на протяжении всей жизни приём пищи был для неё чем-то вроде награды за добытое или заработанное. Но никогда она вальяжно не рассиживалась за столами в присутствии старших и не поедала неспешно, даже лениво, блюда высокой кухни…
— Никуда не уходи, — шёпотом предупредила Салиха, и Хазан опять осталась стоять на кухне, предвкушая очередную порцию нескучных бесед семейки Эгемен.
Она была до ужаса рада загулу Синана. Вот бы и завтра не видеть его мерзкого лица целый день! Мечты, мечты…
— Завтра мы все забираем Селин домой, и Синан тоже будет присутствовать, — послышался голос госпожи Севинч. — Я позвонила ему.
— Смотри-ка, на твои звонки он отвечает, — с избытком сарказма в голосе заметил господин Хазым. — Ягыз, со следующей недели отчисления господину Синану со счетов компании уменьшатся вдовое.
— Но, дорогой!..
— Это для начала, и, если он не возьмётся за ум, баланс его золотой карточки будет таять с каждой минутой.
— Ты совсем не позволяешь ему проживать молодость…
— Совсем не позволяю, совсем! Новая машина вместо разбитой неделю назад. Каждые выходные — клубы на десятки тысяч лир. Он уже давно не школьник, Севинч, парню двадцать пять! Не говори мне о непрожитой молодости или о том, что я заставляю его оплачивать ошибки. Да, заставляю, потому что считаю это единственно верным способом повлиять на него!
Ужин почти был окончен, и Салиха дала знак Атийе и Чичек скрыться с глаз разгневанного отца семейства.
— Совсем настроение испортили, — Хазым смял салфетку, лежавшую у него на коленях, и бросил на стол. — Я сладкое не буду.
Он встал из-за стола и ушёл на второй этаж.
— Я тоже, — его примеру последовала Ясемин. — В такое время не полезно для фигуры. Любимый, ты идёшь?
— Ещё немного посижу, — буркнул в ответ Гекхан.
— Как знаешь.
Салиха взяла со стола огромный поднос, который до краёв заполняли розовый лукум, фисташковая пахлава и кадаиф с щербетом, а потом сунула в руки Хазан серебряные щипцы и велела ледяным тоном:
— Иди за мной.
Хазан на негнущихся ногах двинулась за управляющей. Она впервые вошла в столовую — просторную комнату с длинным столом, накрытым скатертью цвета слоновой кости. Её взгляд почему-то упёрся в грязные тарелки с остатками еды, размазанной по поверхности, и ей стало до жути противно.
— Ах, Салиха, — капризно протянула госпожа Севинч. — Спасибо, но, кажется, у нас всех сегодня не осталось настроения для десерта…
— Почему это? — внезапно подал голос Ягыз. — У меня всё в порядке с настроением.