6. Борьба (2/2)

Разница была ощутимая. Когда она сдалась — Шуджи был аккуратен и мягок, даже слишком — непривычно. Его порывы нежности иногда сбивали с мыслей, вот только сделанное им — ничем не исправить. Гнев достигает кончиков пальцев, слегка согревая их, Юри с ненавистью царапает стену ногтями, что сразу же с противным звуком трескаются; в ярости дёргает окаменевшими руками, сдирая едва засохшие раны, позволяя крови снова струиться по рукам.

Как она могла отдать ему самое важное? Отдать в его руки своё сопротивление? Борьбу за жизнь.

Лишь в этом она видела смысл — в борьбе. В борьбе и с ним, и с самой собой. Шуджи отнял у неё даже это; даже то, что отнять было невозможно — бесформенное, словно остатки чистой души; внутреннее, словно важный орган, что помогал организму функционировать — он вырвал это из тела болезненно, оставив огромную дыру, и облизнувшись, поглотил, как спелую клубнику.

Дьявол.

Юри плачет уже отчаянно, понимая, что ей недолго осталось — плачет, но перед глазами взволнованное лицо сестры. И старшая улыбается, вкладывая в эту улыбку всю любовь, всё тепло, что от неё осталось — и прощается.

Сил дышать уже не осталось. Да и возможности больше не представлялось — холодные руки сомкнули горло в тисках, с дикой силой сдавив тонкую шею. Девушка даже не пыталась сопротивляться такому реальному фантому ненавистного ей человека.

Почему она даже перед смертью думает о нём и видит воочию?

Лишь сейчас, стоя на этой тонкой грани между жизнью и смертью, Симидзу осознала, насколько слаба и беспомощна перед ним. Перед её мучителем, что, даже не прикладывая усилий, продолжал убивать её день за днём.

Кислород перестал поступать в лёгкие, что в ту же секунду начали болезненно выжигать кожу, снова заставляя слабое тело дрожать от невыносимой боли. В ушах звенело оглушающе, в глазах темнело стремительно — последнее, что Юри успела запечатлеть — улыбающегося Шуджи над собой, что со взглядом победителя смакует её жизнь на своих устах, продолжая поглощать её. И Юри смирилась, отдавая себя в его руки.

×××</p>

Когда до Ханмы доходит вся катастрофичность ситуации, в которой он оказался, сердце на секунду останавливается.

Шуджи человек, что до отвратительного похуистичен. Ему всегда было плевать на всех и всё, однако сейчас эта стена в его сознании болезненно рушится прямо на него, сбивая с ног. Что-то чувствовать болезненно. Ханма крючится, не понимая, что вообще происходит. Может, он заболел? Или до сих пор пьян?

Одно мужчина понимает точно — Юри на грани. Без еды, воды и света, а её клаустрофобия и стресс снижают шансы на выживание где-то на треть. Шуджи лупит себя по лбу с силой, пытаясь вставить свои мозги на место, подрывается из-за стола резко, от чего голова идёт кругом, ищет свои вещи в необузданном бардаке комнаты и в темпе одевается, наплевав на то, что, кажется, напялил рубашку наизнанку.

Ему совершенно всё равно, а люди, что увидят это маленькое недоразумение, не посмеют открыть рот в его сторону.

По истечении пары минут Шуджи уже мчит по трассе в сторону своей квартиры. Если бы он не оставил её в той комнате, прикованной к стене… Он боялся и его страх был обоснован им же, ведь Ханма никогда не попадал в подобную ситуацию, чтобы пришлось оставлять кого-то в своей квартире. Того, кто мог бы вскрыть дверь, например, или позвать на помочь через окно, или что ещё может придумать мозг человека, который находится в самом настоящем заточении. Тогда бы все его планы на неё полетели в тартарары, чего мужчина и хотел избежать.

Вот Шуджи и решил действовать радикально, прекрасно понимая, что Юри это добьёт окончательно. Только своё время слегка не рассчитал, за что теперь расплачивается, в нервозности сжимая руль, а затем ударив по нему ладонью со всей силы, надеясь, что ещё не поздно.

И почему его это вообще волнует?

Зачем он мчится почти под двести, дабы быстрее оказаться дома?

До Ханмы, наконец, доходит, почему он к ней так прицепился. Почему не убил её сразу же. Почему выжидал и следил за ней, за её попытками справиться со своей болью.

Он ей по-своему восхищался.

Его зацепила эта стойкость. Та, что была видна в её глазах, когда Юри пыталась сопротивляться ему. Видел в её взгляде ту жертвенность, с которой она закрывала свою младшую сестру от него.

В жизни Шуджи не было никого, кто бы добровольно заступился за него, не то что жизнь отдал. Все его взаимоотношения с людьми строились на страхе или безграничном уважении. В основном — на страхе. Просто потому что по-другому Ханма налаживать контакты не умел.

Не знал.

Не было того, кто объяснил бы, не было хорошего примера. Были дети, которых он терпел, сдерживая в себе ярость. Он оправдывал их — перерастут и поймут, что беспричинно людей обижать нельзя. А Ханма поводов не давал — старался сливаться со стенами, быть глухим и слепым, лишь бы его не замечали. Но именно то, что он не давал отпор, заставляло мальчуганов желать большего. Желать, чтобы он сделал хоть что-то, чтобы дал повод для безграничных побоев.

Когда всё зашло так далеко, когда после себя Шуджи оставил бездыханное тело, его мораль рухнула, как и понимание людей и позиции в этом мире. Он понял лишь одно — чтобы избежать боли, нужно делать больнее.

С того момента поменялось всё.

На вопрос, куда делись родители, ему скомкано ответили — убили. Убили. Убийство. Кровь. Кошмары снились ему всё время, что он пробыл в детдоме. Лишь когда попал в колонию, они оставили его, словно вместе с кошмарами ушла и его человечность.

В колонии равняться тоже было не на кого. Он наблюдал, как люди там крошат друг другу морды за не тот взгляд, не то слово, не то движение — день за днём впитывал в себя законы этой стороны жизни. Правильной для него жизни. Сам себе удивлялся, насколько наивным он был в детстве, пытаясь оправдать своих мучителей — такое не оправдывается.

Едкий запах железа в помещении стоял ежесекундно, и, когда Ханма вышел на волю, чуть в обморок не упал от чистоты воздуха за стенами колонии. Свобода стала ощущаться иначе.

И даже сейчас, прошло так много времени с тех пор, и за весь этот промежуток он чувствовал только тошноту от выпитого алкоголя и головокружение с дикой страстью от наркотиков и женщин, которых он менял, как перчатки. Чувствовал непреодолимую жажду доставлять боль, поэтому, когда впервые взял силой девушку, которая начала бездумно сопротивляться его напору — воодушевился, ощущая, что это именно то, что ему нужно. Слабость женского тела лишь подначивала делать больнее, словно на месте этих девушек был тот, маленький Шуджи, которого жалили жестокие слова, мучили кошмары и синяки на исхудавшем теле от побоев, и этот шрам — уродливый, как и его душа.

Напоминание о том, кто он есть.

Напоминание о том, сколько жизней он сгубил лишь потому, что сгубили его собственную.

Но Шуджи навряд ли понимал, что это плохо. Если с ним поступили так же, и продолжали поступать, раз за разом втаптывая его в грязь, и за это ребятам не прилетало никакого наказания, значит и ему можно было поступать так же. Однако для него это стало не простой забавой, а борьбой за собственную жизнь.

Если бы не ошибка парня, что толкнул его со стула слишком сильно, он мог бы и не сорваться. Остаться висеть там на потеху этим малолетним уродам и крючиться от недостатка воздуха. А когда он всё же слетел, все вокруг смеялись, во взглядах не было ни намёка на жалость.

Вот они — истинные монстры.

Этот смех оглушал, взывал к внутреннему Демону, что сидел в тени и ждал. Выжидал, когда терпение Ханмы лопнет. И, надо сказать, ждать пришлось долго, ведь родители постарались на славу, воспитывая в мальчике человека — Шуджи рос спокойным и воспитанным, самый что ни на есть эталон примерного сына.

Его терпению завидовал сам Демон внутри, что с каждой стычкой жаждал выпустить всем окружающим кишки или снести головы, складывая их у ног своего носителя. Кровожадные планы туманили рассудок парня, но Ханма умело отгонял их, пытаясь принять своё положение, как должное. Смириться и попытаться простить, оправдать, подождать. Вдруг перерастут.

Но увы.

Будоражащее состояние. Демон внутри пирует, почувствовав запах крови. Видит лицо, что покрыла сыпь ярко-красных капель; зрачок, что достиг края радужки; дрожащие руки, что только что отняли жизнь у человека. Отнюдь не бездумно. Не сорвавшись с цепи.

В момент переродившись.

Позволив тёмной стороне взять вверх над собой.

В этом их отличие. Он позволил, она — нет. Даже умирая, Юри не открыла свою душу Дьяволу, не поддалась его воле, не обесчестила свою светлую душу.

Безысходность прожигает всё внутри.

Непонятное чувство.

Запутанность.

Потерянность.

Слабость.

Эти давно неведомые ощущения бьются о тонкие стены разума, раз за разом создавая трещины.

Раз. Два. Три.

Треск.

Чувства, которые Шуджи предпочёл бы никогда не ощущать, врезаются в сознание с оглушительным грохотом и распространяются по всему телу волной беспричинной боли.

Когда слегка дрожащая рука не попадает в замочную скважину с шестого раза, Шуджи взрывается и в ярости отбрасывает бесполезный кусок металла от себя подальше. Ключи с неприятным звуком, что сразу же обволакивает эхо, делая его раз в десять громче, падают на холодный бетон, пока тело Шуджи медленно скатывалось по входной двери вниз.

Мужчина пытается успокоиться. Ну умрёт эта девчонка, ну и что? В его жизни не изменилось и не изменится абсолютно ничего — шепчет Демон где-то под кожей; его шепот успокаивает, расслабляет тело, однако, кажется, впервые рассудок борется с этим шепотом, впервые трезво противостоит этим словам. Пытается.

Он чувствует, как внутри всё перестраивается. Как болезненны эти изменения, и, будь его воля, он бы лучше никогда не встречал ту, что побудила в его организме эти разрушительные перемены. Ту, что возможно лежит холодным телом в его квартире.

×××</p>

Во время очередной, тринадцатой попытки открыть квартиру, его слух улавливает такой долгожданный, но ужасающий щелчок, что опускает сердце куда-то в желудок, вызывая тошноту. Со скрипом двери, с каждым приглушённым звуком соприкосновения подошвы с кафелем, с каждым тиком настенных часов, с каждым гудком клаксона на окном — он понимал, что опоздал.

Посторонние звуки не мешали ему уловить мёртвую тишину. Шуджи непроизвольно начал ходить в разные стороны, из угла в угол, переступая с ноги на ногу, заламывая пальцы — лишь бы не открывать эту чёртову дверь.

Ему… страшно…

Страшно, как тогда — в тот момент, когда ему сообщили о смерти родителей, в тот момент, когда его впервые избили, ребёнка, что жил в любящей семье и никогда не видел насилия; в ту чёртову секунду, когда он повис над потолком, собираясь распрощаться с жизнью — ему было чертовски страшно.

Ханма хочет выйти с собственной квартиры и никогда больше туда не возвращаться, лишь бы переступить эту черту, но голос внутри шепчет — открой дверь. Посмотри. Это ты сделал её такой, ты её уничтожил, как и хотел. Почему же ты не радуешься?

И правда, почему?

Он не может ответить на этот вопрос. А «почему» становится всё больше.

Мужчина медленно поворачивает ручку, медленно открывает скрипящую дверь, впуская в тёмную маленькую комнатку свет — яркий, настолько, чтобы увидеть её. И Шуджи больше не медлит — слегка согнувшись, заходит внутрь, отпирает раза с четвёртого цепи, высвобождая маленькие запястья из стального плена, берёт на руки такое хрупкое, холодное тело и выносит его из комнаты.

Расположив Юри на полу в гостиной, он смотрит… настолько идеальна в его глазах — кровоподтёки на запястьях, алые полосы на руках, треснутые от сухости губы и бледная, почти белая кожа с виднеющимися синими венками — Ханма тянет ладонь к шее, решив удостовериться, однако — едва различимые удары, что отбивали в подушечки пальцев свою мелодию, заставили его ужаснуться.

Это невозможно. Этого просто не может быть.

Шуджи, что до отвратительного похуистичен, чувствует, как щеку щекочет слеза, напоминая о том, что он не монстр — лишь человек. И Демон внутри — ни что иное, как подсознание, которое своими способами пыталось защитить его, отгородить от боли и воспоминаний прошлого.

Юри стала спусковым крючком — шестнадцатая женщина в его списке сломанных жизней. Она отомстила за всех разом, заставляя Ханму чувствовать себя поломанным тоже — прямо сейчас, когда он думает о том, как спасти её. Жертву.

Шуджи сам неосознанно стал жертвой своих же игр, сам попал в собственную ловушку; мужчина не был к этому готов, и, признаться, даже не думал, что это вообще возможно. Его безграничный похуизм звучно трещал под напором её едва различимого дыхания, и Ханма действительно собирается спасти её. Даже если придётся отправить её в больницу и оставить навсегда — он был готов. Потому что в его глазах она заслужила жизнь. Такое тоже было впервые.

Что ж, этот день не перестаёт удивлять.