6. Борьба (1/2)

Ночь — пора зловещих сторонников тьмы, что вначале трусливо прячутся в стенах, в тени от едва колыхающихся штор, в сознании, обдавая холодом дрожащее тело, но затем — почуяв вседозволенность и раскрытые перед собой двери, начинают так нагло и стремительно впитывать в себя жизненные силы, заставляя людей срывать горло от кошмаров.

Микки всю ночь сторожила беспокойный сон мэй<span class="footnote" id="fn_32502586_0"></span>, каждые полчаса прикладывая ладонь ко лбу девочки, что ворочалась во сне и тихонько постанывала от внутреннего дискомфорта. Капельки пота стекали по раскрасневшемуся лицу, пока в её сознание врезалось изувеченное лицо сестры, что корчилось от боли, но, смотря в глаза Нами, она лишь улыбалась. И плакала. Безмолвное прощание взглядом, девочка всё понимает, но сделать ничего не может — чем быстрее она бежит к телу сестры, тем дальше от него оказывается.

Подрывается среди ночи резко, с уст срывается имя старшей, и Нами плачет. Плачет горько, пока тётя, сидевшая всё время рядом, обнимает и поглаживает девочку по мокрым волосам. Хмурится. Тяжёлое предчувствие давит на грудную клетку, собираясь внутри комом размером с футбольный мяч, не позволяющим сделать глубокий вдох. И выдох.

Дышать в этой ситуации становится единственным островком спасения, дабы не поддаваться беспочвенной панике. А паника эта с каждой минутой ощущается всё отчетливее и расползается по телу импульсами напряжения.

— Как ты себя чувствуешь, пчёлка? — Микки проводит ладонью по лбу, заправляя за ухо прядь светлых волос.

— Голова слегка побаливает, — Нами трёт глаза и щёки, собирая недавние слёзы с покрасневшей кожи.

— Ты снова плакала во сне. Может, расскажешь всё-таки, что тебя так беспокоит?

— Мне снилась Юри. Третий день уже снится, и сон почти одинаковый — сначала она плачет, а потом видит меня и улыбается. Знаешь, ощущение, словно она решила попрощаться.

— Ну-ну, Ми, это же всего лишь сон.

— Нет, ты не понимаешь…

Нами протестующе подняла руки, отрывая ладони тёти от себя. Слишком резко и неожиданно, женщина одарила девочку сочувствующим взглядом, видя, как та отползла от неё в угол кровати и сжалась в комок. Подобное поведение уже не вызывало бурную реакцию и кучу вопросов у женщины, которая третий день наблюдает, как от кошмаров страдает младшая Симидзу, но впервые девочка решила сказать о том, что ей снится.

— Нами, прости меня. Я не думала, что тебя расстроят мои слова. Но если хочешь, если тебе станет легче от этого, можешь поделиться со мной о том, что тебя тревожит.

Нами понимала, что все её необоснованные подозрения проигнорируются, от того сидела, пару минут соблюдая тишину и обдумывая следующие слова. Сумасшедшей показаться не хотелось, отнюдь, девочка понимала, что повлиять на развитие событий не сможет, прямо как в том чёртовом сне, но поделиться этим становится жизненно необходимым настолько, что слова сами вылетают из горла.

— Этот сон не даёт мне покоя. Я вижу её издалека, лежащей на полу. Она плачет, а потом, когда видит меня, начинает улыбаться. И смотрит прямо мне в глаза, знаешь, как будто извиняется. Что-то не так. Она собралась меня бросить, да?

— Что? Нами, ты обижена на неё? За то, что она тогда не попрощалась?

— Конечно! Она же всегда со мной прощается, — Нами обижено надула губы, сдерживая в себе всхлип.

Микки умилилась такой реакции, подзывая к себе девочку. Та вяло поднялась и на четвереньках подползла к тёте, залезая той на колени, вспоминая про подобные махинации, только с Юри — как Нами находилась на руках у сестры, пока та, после учёбы, замученная, сидела с ней ночами и читала. Каждую ночь. Потому что Нами боялась оставаться одной. В темноте. В тишине.

Младшая Симидзу помнит ту тишину, когда она спросила у Юри про родителей. Помнит ту темноту, в которой засыпала в тётиной квартире.

Они следят за ней.

Тени, что прячутся в ночи, ждущие своего часа, чтобы помучить девочку кошмарами, которым нет конца. Они начались сразу же после переезда. Когда Нами, окружённая любовью и заботой, родителями с сестрой и семейным уютом вдруг оказалась в чужой холодной квартире с тогда ещё малознакомой для неё тётей.

Юри — была её лучом в этой тьме, не позволяющим тёмным монстрам атаковать детский разум и ломать его под своим напором. Но сейчас Юри нет рядом, а сознание подкидывает картинки далеко не обнадеживающие.

И Нами верит — в этом есть смысл.

— По секрету, перед её отпуском мы разговаривали, и Юри решила забрать тебя к себе. Наверное, она слишком занята обустройством твоей комнаты, ты не переживай и не злись на неё, пчёлка. Знаешь же, она не хотела тебя обидеть. И никогда бы этого не сделала.

Девочка зашевелилась, её глаза радостно запылали, а руки вцепились в Микки, крепко обнимая. Эта прекрасная новость на миг затмила все переживания, но та, почти обречённая улыбка Юри продолжала таранить сознание, заставляя младшую задуматься.

— Помнишь, когда Юри сломала руку?

— Вот это вопрос… Помню, конечно. Она тогда вообще на ровном месте упала.

— Я в тот день плохо спала, помнишь? Мне снился кошмар.

— Помню-помню, ты всю ночь ворочалась, а на…

— А помнишь, когда она отравилась? — девочка бесцеремонно перебивает ничего не понимающую тётю, которая только начала складывать всю цепочку её вопросов в одно целое и понимать, к чему ведёт Нами.

— В ту ночь тебе тоже снились кошмары?

— Да! Микки-оба, я чувствую, что-то не так. Давай ей позвоним?

— Милая, посмотри на время. Два часа ночи за окном, она спит. Давай ты тоже ляжешь спать, а утром подумаем над этим. Хорошо?

— Ладно, — грустно вздохнула Нами, завалившись на кровать. Микки легла рядом, приобнимая малышку, которая только минут через десять заснула, уместившись на её груди.

Микки и правда всегда удивлялась, насколько крепкими были узы сестёр Симидзу, соединяемые сотнями нервных каналов на расстоянии тысяч километров. Они с самого рождения Нами были неразлучны, прирастая друг к другу невидимыми корнями. Всех в семье поражало то, насколько они чувствуют друг друга и понимают без слов.

Эта была высшая степень близости.

Юри сама растила младшую сестру, пока родители вкалывали на работе. Она успевала и хорошо учиться, и подрабатывать, чтоб хоть как-то помочь родственникам, и воспитывать ребёнка. Нами же с детства была смышлёной и понимала, насколько трудно их семье, поэтому вела себя спокойно и требовала не так уж и многого — всего лишь любви. И Юри утопила малышку в нежности и заботе, наставляла на путь истинный, объясняла что-то, обнимала, читала сказки на ночь.

Юри было тяжело. Но эта тяжесть словно ничего не весящий пепел — разлетался при слабом дуновении ветерка, стоило только опустить взгляд на сестру. Нами — её надежда, её жизнь, любовь и взаимность.

Её мысли перед смертью были о ней.

×××</p>

Глаза открываются медленно и мучительно, но спасительного света не видят. Они совершенно ничего не видят. Темноту.

Темнота не пугает — пугает неизвестность.

Мозг самолично рисует жуткие картины монстров по углам, стараясь запутать разум, запугать и ослабить тело. Вжавшись в холодный пол лопатками и боясь пошевелиться, Юри прислушалась к оглушающей тишине, от которой веяло ужасом и одиночеством. Обречённостью.

Бессмыслица.

Может, она все ещё спит? Навряд ли — боль по всему телу даёт это понять. Юри мало помнила происходящее после того разговора, однако ощущение рук на теле и боли во влагалище намекают на мысли, что её снова унизили, снова морально надломили, против воли лишили последних частичек надежды на нормальную жизнь. Это больше не кажется реальным, это кажется невозможным.

И тут Юри понимает — что-то не так. Слишком тяжело дышать и поза совершенно неудобная — дёргает руками — звяканье. Цепи. Руки закреплены над головой, и девушка в панике. И эта паника катастрофическая, когда она двигает ногой и достаёт до стены — катастрофическая, осознавая, что длина комнаты равна её росту, ведь, шевеля пальцами рук, она подушечками достаёт до противоположной стены. Юри старается думать, не паниковать, и поднимает ногу, двигая её в сторону — катастрофа, сносящая на пути рассудок — в ширину комната была ещё меньше.

Ужасающие ощущения, словно она лежит в гробу, и её накрывает волной паники и отчаянного, почти животного сопротивления — в голове чёткий образ стоявшего над ней Демона, который так и хочет сломать её, заставить умолять, заставить подчиняться — и она на грани. Шуджи давил на самое слабое — страхи, однако теперь выбора нет.

Юри кричит, скрывая горло, кричит, что просто так её не сломать, и она ни за что не подчинится — знает, что умрёт, знает, что выбора нет, но если отдать власть — Дьявол завладеет её душой. Она плачет и молится умереть быстрее, и Бог, будто, впервые слышит её просьбу — тело забилось в судорогах, пока голова разбивалась об холодный пол, а стук сердца отдавал в ушах, оглушая её.

Приступы паники сводили с ума, волной животного страха распространяясь по всему телу. Голоса вокруг разрывают ушные перепонки, и, кажется, смерть витает где-то совсем близко, однако Юри ещё жива. Почему? Почему бы просто не забрать её жизнь, не лишить самого ценного?

Девушка жалеет лишь об одном — что не попрощалась должным образом с сестрой, а лишь сбежала, как трусиха. Потому что она и есть трусиха. Никчёмная и жалкая, отдавшая себя в руки извергу, что потешался над ней как хотел. Однако ничего другого, увы, и не оставалось — мысли о полиции сразу полетели в мусорную корзину, убить себя она не могла, потому что надо было решить дела с документами, да и, признаться, не хватило бы у неё смелости. Несмотря на то, что каждый день для неё был, словно кошмар, Юри продолжала существовать, потому что взять лезвие и провести по руке — больно. Прыгнуть под машину — снова больно.

Жить больно, умирать больно тоже.

От очередного обречённого крика в груди щемит, ощущение треска рёбер слишком отчётливо, холодеющие пальцы рук и ног перестают ощущаться, а вот запястья горят огнём — по рукам вниз стекали дорожки крови, что щекотали и пускали по коже холодные мурашки, острыми иглами гуляющие по телу.

Стресс, обезвоживание, слабость — лишь усилили панику, и, пока она в припадке кричала и несла бред про душу, Дьяволов и Шуджи, тот, очнулся на кровати VIP-зала в компании очередных шлюх и огромного количества алкоголя. Ханма, едва разлепив веки, тянется к вискам, пытаясь унять внезапную боль.

Зачем он вообще так нажрался?

Воспоминания резали черепную коробку, вынуждая мужчину закрыть руками лицо, пытаясь справиться с картинами прошлых ночей.

— Блядство, — прокашлявшись, хрипит еле слышно, понимая, что в горле сухо. Еле встаёт на трясущиеся ноги, еле передвигает ими до мини-бара, дрожащими руками еле достаёт из холодильника воду. Залпом выцедив всю бутылку, проливая половину на пол, он уселся за стол, подпирая голову руками.

Ханма всего лишь хотел смены обстановки после столь эмоционального разговора и столь страстного секса. Хотел забыться. Стереть к чертям её лицо из своего сознания, но кто бы мог подумать, что оно там отпечаталось самыми несмываемыми чернилами. Расскажешь кому, посмеются.

Зазвав в свой номер красивых, уже полуголых девиц, он хотел ощутить те обычные удовлетворение и желание трахать до звёзд в глазах, что он ощущал всегда, вот только, смотря на них, Шуджи не чувствовал ни того, ни другого. Никакого возбуждения.

Вместо их красивых лиц он видел лишь одно.

Ничего подобного не было никогда. Ханму Шуджи всякие вот эти чувства или как там называют это людишки — не касались. Даже сейчас он не совсем понимает, что происходит. И что, в общем-то, с этим делать дальше.

Спустя три бутылки крепкого пойла он смог, наконец, отдать себя в руки умелых, и, чёрт возьми, дорогих проституток, но эти ночи принесли ему абсолютное ничего, кроме чека на кругленькую сумму. Ни разрядки, ни возбуждения, ни облегчения. Лишь чувство вины.

Он чувствует на задворках своего испорченного сознания вину. Едва ощутимую, но трепещущую слишком навязчиво, настолько, что её сложно было не заметить. Но за что?

За что ему чувствовать себя виноватым?

Он привык к насилию, привык к тому, что причиняет боль, убивает, унижает, ломает. Он и не знал, что из-за этого вообще испытывают вину, ведь для него данные действия были в порядке вещей.

Похождения Шуджи и попытки забыться растянулись на целых три дня, с наркотой и прекрасными девушками. Пока Ханма пытался стереть из своего сознания надоедливый образ, этот самый образ медленно умирал, лишаясь сознания — снова просыпаясь. Паника, страх смерти, голод — и Юри снова теряла сознание. Рук она больше не чувствовала, ног тоже — в её личной гробнице было холодно, а, лёжа на ледяном полу — её тело тряслось уже вторые сутки. На то, чтобы предпринять попытки двинуться уже не хватало сил, чувство усталости с каждой минутой обволакивало тело, словно пуховое одеяло. Дышать становилось всё тяжелее, слюны не хватало, чтоб смочить горло — и Юри думает о сестре. Думает, что за всё хорошее в жизни приходится платить, Нами — самое лучшее в её жизни и ради неё она готова на всё. Даже принять, кажется, самую болезненную смерть.

Слова Шуджи о том, что он может навредить её семье врезались глубоко под кожу, заставляя её принять данный исход. Если она умрёт, то угрожать им станет бессмысленно. А если нет — это исчадие ада продолжит давить, пока она не прогнётся. Не сломается. Не сдастся.

А ей не хотелось сдаваться ему.

Ей хочется умереть. Ей хочется жить. Юри всего двадцать один — она собиралась съездить на море, собиралась обустроить комнату для сестры, найти для неё хорошую школу в своём районе, получить повышение на работе, завести кота, выйти замуж и ещё кучу всего, чего она не успела сделать за столь непродолжительную жизнь. Упущенные моменты казались теперь такими далёкими, словно и не она всё это планировала, однако — если и существует перерождение — в будущей жизни она обещает себе точно не откладывать дела, даже самые незначительные, на потом.

Шуджи — первый человек, имя которого произносить невыносимо настолько, что язык отнимается, вместе с тем — тон её всегда противоречив, как и мысли.

Этот человек, что Симидзу и не считала за человека, заставил её пройти непреодолимое. Заставил усомниться в себе. Усомниться в своей вменяемости. Отрывки прошлого дня врезались в сознание ударами, словно кнут, и она вспоминает — как стонала под ним и, чёрт возьми, получала удовольствие. И правда. Ей было приятно. Приятно настолько, что она так унизительно выстанывала его имя ему в шею.

Странные мысли путали сознание — он не хотел делать ей больно.