Глава 12. Израда (2/2)

— А на какие цветы аллергия?

— Розы.

— Любимое число?

— Восемь. Потому что это знак бесконечности.

— Время года?

— Зима, хоть ты и родился летом.

— Отлично, я поздравляю! — хлопает в ладоши Тэхён. — Вы прошли проверку, и у вас теперь есть полный доступ к моему сердечку.

— Ведём себя как дети, — щёлкает омегу по носу Чонгук. — Ты лучше скажи мне, ты смог дозвониться до родителей? Кто-нибудь из них ответил?

Только не про телефон. Тэхён уже было позабыл о Чимине, а теперь снова. Но родители правда не отвечали на его звонки. Если Джунёль ещё хотя бы с ним переписывался вчера, оповестив, что работает над каким-то новым проектом и поэтому командировка продлилась ещё на четыре дня, а вот Ханюль отвечал односложными ответами. На вопрос Тэхёна, как прошла течка и всё ли нормально, папа лишь ответил, что он может не переживать и спокойно выступать. Омегу в принципе не удивляли такие ответы, потому как с папой они переписывались нечасто, а если такое и случалось, то это были лишь какие-то просьбы или наказы.

— Оба ответили, но в чате. У них всё нормально, — отвечает Тэхён, отведя взгляд. И сразу же переводит тему, решив не задерживаться на телефонных звонках. — А хочешь ещё один интересный факт обо мне? — воодушевлённо спрашивает Тэхён, сев ровно и заблестев глазами. Чонгук кивает, сделав серьёзное лицо. — Об этом факте знают только папа и отчим. Даже Хисын об этом не в курсе.

— Весь во внимании.

— Поскольку мой отец итальянец, а папа кореец, что делает из меня метиса, я имею право на два имени. Первое имя — это Тэхён, его выбирал папа. Его используют все. А вот моё второе имя, католическое, которое выбрал мой отец, не знает никто, поскольку считается, что к нему могут прилипнуть беды, если его использовать в повседневной жизни слишком часто. По крайней мере, так мне объяснил папа.

— И как тебя зовут? — странно звучит немного. Словно они впервые знакомятся.

— Рэми, — бархатисто говорит Тэхён. — Рэми Леви.

— Рэми, — повторяет Чонгук, и Тэхён готов поклясться, что никто и никогда ещё не произносил его второе имя так красиво и ласково, как это сделал бета только что. — Я могу тебя так называть, когда мы одни? Или нельзя?

— Можно, — Тэхён приподнимается на коленках, подползая к Чонгуку, чтобы устроиться у него на бёдрах, расчищает себе место, отправляя недоеденную пачку мармеладных мишек на пол. — Тебе всё можно, — омега садится, обхватывая ногами талию Чонгука, и запускает обе руки ему в волосы, ещё слегка влажные после душа. — Всё-всё, — глаза у омеги игриво сияют, а сам Чонгук, притянув Тэхёна ближе к груди, оглаживает стройные бока, первым тянется к манящим губам.

Они целуются легко, почти невинно. Чуть позже бета проводит языком по нижней пухлой губе омеги, проникая внутрь и переплетая его с чужим, отчего поцелуй становится ярче. Тэхён, продолжая ерошить волосы парня, издаёт звуки, похожие на кошачье мурлыканье, на что Чонгук улыбается в поцелуй, придерживая омегу за талию, чтобы тот не ёрзал на его бёдрах.

— Рэми Леви, перестань вертеться, — отрываясь с громким чмоком от Тэхёна, просит как-то вымученно Чонгук. — Иначе мы так и не закончим нашу игру.

— А разве мы не «уже»? — целуя бету за ухом, опускаясь после к шее и легонько прикусывая её, шелестит Тэхён. Он и забыл почти, что они играли. Желание поцеловать бету было столь ослепительным, что Тэхён на мгновение выпал из реальности. Хочется ещё. Хочется растаять в руках Чона, хочется почувствовать его и отдаться на сладкое растерзание. В голове уже клубился туман, а Чонгук о какой-то там игре говорит. — Ну Гук-а, ну пожалуйста... Чон Чонгук, не заставляй меня тебя насиловать!

— Хан, — клюя в розовую щёку омегу, говорит Чонгук, встречаясь с ним глазами. — Хан Чонгук. Это моя настоящая фамилия. Фамилию Чон мне дали приёмные родители.

— О! — удивлённо восклицает Тэхён, сбавив немного пыл. — Этого я не знал.

— Потому что ты первый, кому я это говорю, — сцепляет руки в замок за спиной омеги Чонгук. — Это тоже маленький факт обо мне, являющийся секретом.

— Мне нравится. Хан Тэхён, Чон Тэхён — оба варианта красивы, — Тэхён съезжает немного назад, отлепляясь от груди беты, но продолжая его обнимать за шею. — Скучаешь по родителям?

— Естественно. Привык к ним. Эти месяцы я впервые без них, с того дня как они усыновили меня. Об этом же ты тоже знаешь, да?

— Мне Хисын когда-то рассказал, — Тэхён кивает. — Я его просил слёзно, а он не выдержал. Прости. Наверное, мне не стоило у него расспрашивать, это всё-таки твоя история.

— Всё нормально. Так даже проще. Вспоминать не надо.

— Чонгук, — Тэхён всё же решается немного полюбопытствовать. — Можно мне у тебя ещё кое-что спросить? Ты можешь не отвечать, если не хочешь, — сразу же предупреждает омега, — но ты когда-нибудь хотел вновь увидеться с настоящими родителями?

На несколько долгих секунд в номере воцаряется тишина. Тэхён уже хочет опять сменить тему, назвав себя мысленно дураком, что вообще о таком заикнулся, но Чонгук всё же отвечает, нахмурившись. Тема болезненная и не так-то просто к ней вернуться, но раз омега хочет услышать, то он скажет. Сегодня они много откровенничают. Можно и об этом куске жизни беты рассказать, пусть и не особо светлом.

— Боюсь, это уже невозможно, — усмехается горько Чонгук. — Я ведь ездил в конце августа в свой старый район. Нашёл нужный подъезд и даже номер квартиры вспомнил. Но так и не зашёл.

— Почему? Побоялся?

— Нет. Не видел в этом смысла. Они отказались от меня в своё время, я тоже. Мои родители не они, а Сыкгван и Гуанмин. И именно им я обязан жизнью. Вряд ли бы мы с тобой сейчас сидели здесь, выживи я и вернись обратно в этот гадюшник.

— Ты что-нибудь помнишь из того, что с тобой было до болезни? Какие-нибудь моменты?

— Я помню всё, Тэхён, — черты лица беты холодеют, как и голос, морозом обдававший по коже. — Помню, как отец отправлял меня бычки собирать у подъезда, а потом самокрутку ему и его друзьям делать. Помню, как есть нечего было, и если бы не соседка, которая периодически меня подкармливала, то умер бы я значительно раньше. Помню, как мальчишки-альфы со двора колотили меня просто так, потому что им было скучно, и отсасывать им просили из-за того, что я не хотел идти и воровать для них сладости из ларька. Помню, как родители попойки устраивали, творили всякую дичь, наркотиками баловались, а я всё это видел. Слышал. Много слышал. Их оскорбления в свой адрес, драки, как кого-то тошнит на палас, который потом меня заставят чистить, как они оргии устраивали, наплевав на то, что в соседней комнате, за дверью, пытается уснуть шестилетний ребёнок. Много чего помню. К сожалению...

Господи.

Тэхён прикусывает язык себе, мысленно опять ударяя себя по лицу. Зачем он вообще спросил Чонгука о его родных родителях. Знал же, что ничего хорошего не услышит. А теперь милая атмосфера нарушена, а Чонгук потерял улыбку, опустив голову, изучая стеклянным взглядом узоры на постельном белье. Тэхён думал всегда, что у него судьба не из лёгких. Их бросил отец, свалив долги на папу. Они жили плохо, денег ни на что не хватало, практически в нищете. Не встреться однажды Джунёль им, то судьба сложилась бы явно иначе. Тэхён бы вообще никогда не приехал в Корею, а если бы и приехал, то в совершенно другой город, где жил дедушка. У Чонгука же судьба тоже непростая, но Тэхён ей явно уступает. Сложно представить, что пережил маленький Чонгук, и думать о том, что он не один такой на свете, страшно. Это лишь маленькая часть от той жизни, которую вытерпел бета. Вытерпел, выжил, преодолел... всё сразу.

Маленький человечек. Маленький герой, чья судьба была сломлена. Если бы не Гуанмин, если бы не вакцина, которую когда-то придумали учёные от дифтерии, Чонгук бы не выжил. Тэхён это отчётливо понимает, чувствуя, как слёзы на глазах навернулись, скапливаясь в уголках.

— Их больше нет в живых, — говорит тихо Чонгук, обращая на себя тем самым внимание. — Так соседка сказала, та самая, которая помогала мне. Отца посадили за изнасилование, где в тюрьме он умер от цирроза печени, а папа повесился сразу после того, как отца забрали. Я ничего не почувствовал, когда узнал об этом. Ничего нигде не ёкнуло. Они не любили меня и рады были избавиться. Они для меня никто, только лишь люди, что дали мне жизнь. Спасибо только за это могу сказать, — Чонгук заканчивает, поднимая голову и улыбаясь уголками губ натянуто. — Не рассказывай только никому об этом. Особенно моим родителям, если тебе когда-нибудь придётся с ними общаться. И не плачь, эй, — заметив дрожащий подбородок омеги, говорит Чонгук мягко, касаясь его лба своим. — Это всё в прошлом. Я справился со всеми чудовищами благодаря тебе ещё в детстве. Ты моё спасенье, моя вакцина, моя таблетка счастья.

— Ты молодец, — бурчит Тэхён низко, шмыгнув носом. — Такой большой молодец, что справился. Я горжусь тобой.

— Тэхён, — Чонгук отлипает от него и, схватив его ладони в свои, крепко сжимает, заглядывая глубоко в зелёные слезящиеся глаза. — Ты очень много для меня значишь. Пусть я не красноречив особо и признаваться в чём-то мне непросто, но ты... Ты вызываешь во мне настоящую тихую бурю чувств и эмоций. Ты, наверное, ждёшь от меня в будущем каких-то грандиозно-фантастических действий, но я не такой. Я не тот парень из сериалов, которые ведут себя скромно при людях, а с омегой развратничают как хотят. Я интроверт, мне нравится быть наедине с собой, много думать и рассуждать, а это дело небыстрое. Я не умею принимать решения здесь и сейчас, тщательно всё взвешивая перед этим, продумывая всё до мелочей. Я, безусловно, буду рядом с тобой, буду держать за руку каждую секунду, но, если я молчу, это не значит, что игнорирую тебя. Ну плох я в выражении эмоций, ну вот такой я. Но даже так, пожалуйста, помни о том, что я люблю тебя. Очень люблю. Ты самый важный человек в моей жизни и стоишь наравне с родителями. Возможно, ты не понимаешь, но тогда в детстве именно ты помог мне избавиться от чудовищ и поверить, что беты достойны счастья с любым человеком. С тобой мне тепло. Так тепло, как не было уже очень давно. С тобой я чувствую себя счастливым, и ты... — Чонгук запинается, обрывая пылкую речь, а у омеги сердце меж тем замирает. — С тобой я хочу двигаться дальше, стремиться к чему-то с удвоенной силой и вообще по ощущениям могу горы свернуть. И если когда-нибудь ты от меня откажешься, хоть я и говорил, что отпущу тебя, но, скорее всего, я буду преследовать тебя до конца своей жизни, и из-за этого тебе придётся писать заявление в полицию, а там я буду кричать, что всё равно люблю Ким Тэхёна. Они тогда отправят меня в психушку, где сделают лоботомию мозга, а ты к этому времени передумаешь и будешь уже до конца жизни любить овоща-Чонгука.

— Угу, — хлюпает носом Тэхён, чувствуя, как слёзы побежали по щекам.

— Угу? — усмехается бета. — Будешь любить овощ?

— Буду любить овощ, — Тэхён, кажется, снова влюбился. Не трогайте его. Просто позвольте расплакаться и броситься в объятия Чонгука, чтобы успокоиться и вновь уверить себя, что так теперь будет всегда.

Чонгук целует его первым, быстро касаясь губ и сразу отстраняясь, будто разрешения спрашивая. А потом валит на подушку, подминая поплывшего омегу под себя, сцеловывая его слёзы и целуя наконец так отчаянно Тэхёна, что метис мурашками с ног до головы покрывается, касаясь ладонями плеч беты. Чонгук оставляет невесомые поцелуи у него в волосах, на шее и трепещущих ресницах, на скуле и за ухом, попутно раздевая и кидая вещи на пол. Тэхён дрожит под ним, отзывается на ласки тихими стонами.

Вот сейчас, вот уже близко, вот почти...

На растяжку времени уходит немного. Чонгук входит безболезненно и легко, перед этим пометив омегу своими метками-укусами, оставляя на горячем теле свой запах, с искрящимися глазами смотря на омегу, что дугой выгибается, желая насадиться на его член ещё глубже, упираясь пятками в матрас. Бета не медлит, сразу же начинает двигаться, шипя от узости и жара Тэхёна, так хорошо принимающего его. Идеально. Прекрасно. Изумительно. Много наречий можно подобрать и все они о них — об их ярких чувствах, об их утопающей, словно зыбучие пески, любви. Она слышится во всём: в касаниях, в стонах, в улыбках и взглядах друг на друга. Тэхён на атомы распадается, умирает по несколько сотен раз в минуту и готов кричать на весь мир, что он счастлив. Чонгук его желание полностью поддерживает.

Но счастье любит тишину. Не кричите о нём на каждом углу. Иначе обязательно его захочет кто-нибудь украсть...

На следующий день Тэхён с командой справляются с номером на ура. Им аплодирует весь стадион, когда выступление заканчивается. Тэхён бежит скорее к трибунам под грохот и свист голосов, чтобы переодеться в раздевалке и вернуться на поле, но перед этим, завидев в толпе Чонгука, который тоже вместе с остальной командой регбистов смотрел на них, налетает на него с объятиями, получая поцелуй в висок.

— Было классно, — хвалит его бета. — Ты справился превосходно. Беги скорее переодеваться, а то замёрзнешь.

— Люблю тебя, — счастливый и окрылённый ещё выступлением Тэхён целует быстро Чонгука и, помахав ему помпоном, бежит переодеваться.

— Вы молодцы, — встречается ему на пути Минки. — Здорово получилось. Тренировки не прошли даром.

— Спасибо, — кивает ему Тэхён, скрываясь за дверью раздевалки.

Омеги из команды галдят, обсуждая выступление, а вот Тэхён... для него время будто останавливается, когда он берёт телефон в руки, чтобы проверить, не звонил ли отец, и видит сообщение от Ханюля. Вряд ли это слова поддержки перед выступлением, ведь папа не одобрил его новое увлечение, а значит...

«Тэхён, я попал в больницу. Из-за течки у меня ужасно болит живот. Пришлось вызвать скорую и теперь вот сижу, жду направления на анализы. Твой отец уже выехал, но мне бы хотелось видеть тебя рядом. К тому же я забыл половину вещей дома, а меня, скорее всего, положат. Сказали, что-то с яичниками связано...»

Дальше — всё как на автомате.

Их тренер, Хисын, номер и скиданные вещи небрежно в сумку, такси, выматывающая дорога до дома, прихожая, комната родителей, лестница, по которой спускается омега, а после звук чего-то падающего.

...В душе уже шевельнулся страх, но Тэхён упорно откидывал противные мысли о том, что в их дом пробрался какой-то вор. А может, это Джунёль приехал и просто не услышал Тэхёна, когда тот со скоростью света промчался на второй этаж? Омеге в это очень хочется верить.

Очень хочется.

Очень.

Очень!

Только бы не воры. В доме ведь полно всяких ваз и статуэток. Вполне возможно, что кто-то решил поживиться, когда дом пуст. Хотя домработница должна уйти была совсем недавно. Но, похоже, у неё сегодня выходной, раз омега никого не застал около дома, когда выбежал из машины. Точнее, вывалился, опять чуть было не упав.

— Так, Тэхён, всё нормально. Всё хорошо, — утешает себя омега, продолжая красться к двери. Если что, он запрёт дверь, а сам в это время вызовет полицию и дело с концом. Главное — не спугнуть воришек.

Что-то снова валится на пол с грохотом характерным, а омега на месте подпрыгивает от этого звука. Он почти подходит к двери, указательным пальцем аккуратно отодвигая её в сторону и заглядывая внутрь освещённой ярко комнаты, не замечая в ней ничего подозрительного. Ну, если не считать разбившейся стеклянной карандашницы, куда Джунёль ставил ручки и карандаши, а также стопки каких-то бумаг, веером расположившихся на ковре около стола.

Стола...

Стол. Сделанный из красного дерева. Широкий и прочный.

Папа.

Его папа.

Ханюль.

Который должен сейчас, судя по его сообщению Тэхёну, сидеть в больнице и сдавать анализы. Его папа...

Тэхён давится воздухом, ничего не понимая. Как это возможно? Ему мерещится? Он спит? Это сон такой? Если да, то омега очень сильно желает проснуться.

Похоже, Ханюль ничем и не болел, а сообщение это — просто фальшивка. Непонятно только, кто его написал и отправил с телефона папы, но это и неважно! Важно другое. Другой. Сам Ханюль. Ханюль, что сейчас лежал спиной на столе своего мужа в одном длинном лиловом халате, что был распахнут, свисая до пола, самозабвенно цепляясь за кого-то и выстанывая тихим голосом «ещё», когда этот «кто-то» трахал его прямо на столе Джунёля, толкаясь в него отрывисто и мощно. В страшном сне такое не привиделось бы... А наяву это выглядит отвратительно.

Тэхёна трясёт лихорадочно, отчего даже зубы стучат, а сердце бьётся бешено об грудную клетку, когда он тянется вспотевшими ладошками к ручке, чтобы распахнуть двери сильнее, увидеть этот ужас собственными глазами и остановить, пока не поздно. Собственно, а можно ли ещё что-нибудь исправить? Есть ли смысл мешать, кричать с порога Ханюлю слова разума?

Изменяет. Его папа изменяет Джунёлю с каким-то альфой, причём у них дома, не абы где-то, а в кабинете мужа, когда тот в командировке, а сын на соревнованиях. Теперь понятно его поведение перед отъездом. Хотел поскорее в дом любовника привести и провести с ним течку. Да как он мог! Как посмел изменить Джунёлю после того, как он их из грязи вытащил, дал свою фамилию Тэхёну и подарил новую, роскошную жизнь?!

Тэхён не понимает этого. Отказывается понимать. Не хочет верить глазам и уж тем более ушам. Хочется бросить «вон, на улицу!», чтобы вздохнуть полной грудью и перестать чувствовать колючую ярость и бессилие в теле.

Сейчас Тэхён всё выскажет... Всё скажет, что накипело. И плевать, что Ханюль его родной папа и старше его. Он не станет молчать, разнесёт любовника в пух и прах, вышвырнув за шкирку отсюда. Из этой святыни, где Джунёль придумывал очередные шедевры, которую они так осквернили.

Тэхён со свистом втягивает в себя воздух, распахивает дверь и встаёт в проём двери, открыв рот, готовый нападать, но забывает слова напрочь, когда видит это. Ноги подкашиваются, а тело костенеет. Глаза становятся влажными, сверкая на свету, а сердце останавливается. Омега может поклясться в этом чем угодно.

Кажется, весь мир лопается воздушным шариком, закладывая уши и давя больно на виски, словно расплющить желая, когда Тэхён рядом с Ханюлем видит его... Его... Его быв... Бы... Б...

— Господи, — вырывается сжатое из пересохших губ Тэхёна, закрывшего ладонями рот после, качая головой в неверии.

Его.

Его ад и ночной кошмар. Человека, с ума сошедшего ещё давно. Человека, который не знает жалости, боли, сострадания — ничего, кроме жирного и чёрного «ничто». Человека, умеющего убивать без ножа одним лишь взглядом, взмахом руки и словом. Человека, которого когда-то родители привели в этот дом, чтобы дать возможность завести Тэхёну друга. Человека, что разрушил этот дом окончательно.

Его.

Пак Чимина.

— Люблю тебя, — слышится от Ханюля, вцепившегося в руки альфы на своей талии, подмахивающего очередным толчкам бёдрами.

— И я тебя, — отзывается хрипло альфа, продолжая врываться в омегу. — Всегда... Только ты...

Тэхён не дышит. Тэхён не жив в этот момент. Тэхён не здесь. Он на дне, о котором говорил ему Пак. Здесь ужасно холодно, одиноко и противно. Здесь больно до невыносимости и вздёрнуться хочется, чтобы ничего не чувствовать. Ни слабые удары сердца, ни звон в ушах, ни этого пробирающего до костей, обгладывающего внутренности аромата кардамона и пионов.

Не надо. Не нужно. Перестаньте. Это сон, обычный сон. Тэхён не хочет, нет. Спасите, ну кто-нибудь...

Но на этом ужасы не заканчиваются.

Если до этого Тэхён думал, что разучился дышать окончательно, то, когда Чимин вскидывает голову, вдруг встречаясь с сжавшимся в комочек у двери омегой глазами, одаривая метиса нездоровой улыбкой, показывая клыки, Тэхён осознаёт внезапно: планета перестала вращаться именно сейчас...