4.9. Темнота (1/2)

Сначала была темнота. Чернильная, густая и наслаивающаяся на кожу липкой пленкой. Темнота, в которой не видно ни зги. Темнота, которая поглощает мысли, время, жизнь.

Следом за ней шла тишина. Мертвая, обдающая внутренности морозом и оглушающая своей зловещностью.

Вскоре за двумя мрачными подругами, темнотой и тишиной, явилась третья — пустота. Пустота беспредельная, щемящая так, что сердце делало последний кульбит и замирало, неспособное биться дальше, пустота давящая, ломающая изнутри, разжижающая на молекулы.

И в момент, когда явилась она, Вэй Усянь разлепил опухшие веки и, столкнувшись с темной и тихой пустотой, первым делом подумал — он умер. Попал туда, куда попадают неприкаянные и совершившие много плохого за свою жизнь люди. И теперь это пустое замкнутое пространство с затхлым воздухом, с запахом грязи и плесени его новый дом. Однако через какое-то время, когда глаза перестали слезиться из-за напряжения, когда разум прояснился, когда отравляющая душу дрема окончательно спала с его воспаленного сознания, он понял — он жив. Слишком явными были ощущения и слишком громкими были собственные мысли. Могут ли мертвые люди мыслить? Могут ли чувствовать боль? Могут ли дышать и давиться пыльным кислородом? Наверное, не могут, ведь им плевать — они мертвы. И единственное, что они могут делать — бездумно блуждать по свету, завидуя живым, и жаждать мести или упокоения.

Застонав, Вэй Усянь откинул распущенные волосы с лица и прошипел сквозь сжатые зубы. Одежда была перекручена так, будто ее с него пытались сорвать, все тело горело и болело, словно кожу содрали живьем, голова раскалывалась от зубодробительной боли. Передвигаясь на ощупь, дабы выяснить, где он находится, юноша провел рукой по сырым каменным стенам и тут же отдернул пальцы, сотрясаясь от страха. Все это было сном — вот первая мысль, что настигла его по-прежнему затуманенный разум. Спасение, бегство, жизнь с любимым человеком — он нафантазировал себе все это, чтобы отрешиться от боли и ужаса. И на самом деле его полумертвая тушка все еще находится в той темнице в Знойном Дворце, все еще ждет часа расплаты, а за дверью... За дверью наверняка стоит Вэнь Сюй, вслушивающийся в его безумные крики и стенания и наслаждающийся его страданиями.

— Нет, нет, нет, — прошептал Вэй Усянь, жмуря глаза и кусая губы.

Ему стало так страшно и так холодно, что он с чрезвычайным отчаянием ударил кулаком по стене, раздирая костяшки, и едва не закричал. Перед глазами плясали белые пятна, тело тряслось от ужаса и паники, воздуха не хватало. Он задыхался, кашляя и давясь стонами, восприняв в штыки это ужасное осознание. Он плакал, понимая, что вся его жизнь в мире и согласии — лишь вымысел. Он умирал и, умирая, вдруг услышал поблизости свистящее дыхание.

Он не один здесь. Кто-то... Кто-то... Еще раз вслушавшись в этот затрудненный вздох, уловив каждый импульс и частички тепла, исходящие от безымянного человека, Вэй Усянь сумел без труда определить, кто это. Он слышал это дыхание и чувствовал жар этой кожи не единожды.

— Лань Чжань, — воскликнул юноша и, семеня коленками по твердому и неровному полу, пополз на звук.

Сердце забилось быстрее, пульс, стучащий кровью в висках, участился. Пересиливая себя, елозя дрожащими ногами по полу, Вэй Усянь добрался до неподвижного тела и положил руку на грудь бессознательного мужа. Очевидно, Лань Ванцзи просто спал. Его сердце отбивало равномерный ритм, одно лишь тяжелое дыхание свидетельствовало о том, что его состояние далеко не самое хорошее. И все же Вэй Усянь, сглотнув соленый ком желчи, подступивший к пересохшей гортани, облегченно выдохнул и усилием воли подавил поток жгучих слез.

— Милый, очнись, — ничего не видя в темноте, Вэй Усянь кое-как нащупал щеку супруга и коснулся ее. — Пожалуйста, прошу тебя, очнись.

Он так боялся, что Лань Ванцзи не очнется, что будет лежать пластом и продолжать угнетать этими тяжелыми, будто кто-то давил на грудную клетку, вздохами, что вся надежда на лучшее вновь распадётся в ледяных руках. Всхлипнув, он закрыл глаза, уже не силясь препятствовать слезам, однако через несколько секунд его невнятный шепот прорвался к чужому сознанию. Раздался измученный стон, к пальцам прикоснулись такие же холодные, похожие на гладкий нефрит, послышалось тихое:

— Вэй Ин.

— Я здесь, Лань Чжань, — прохрипел Вэй Усянь, смаргивая слезы и упиваясь обычным шорохом одежд.

Очевидно, Лань Ванцзи приподнялся и, вымученно простонав, схватился за руку мужа, проверяя его самочувствие. Он прощупывал его пульс, чтобы удостовериться, что тот не призрак, гладил плечи, утыкался носом в шею, втягивая не самый приятный аромат грязной кожи и крови, цеплялся за волосы, целовал щеки, а затем, когда его мятежная душа все-таки успокоилась, он произнес:

— Где мы?

Из-за бьющих фонтаном эмоций позабыв, что муж вряд ли видит его, Вэй Усянь помотал головой и только потом додумался подать голос:

— Не знаю. Я вырубился сразу после тебя.

Он невольно прокрутил в своей памяти тот момент, когда Лань Ванцзи замертво рухнул на землю. Его остекленевшие глаза смотрели в глаза Вэй Усяня, губы были синюшными, тело — обмякшим. Вэй Усянь кричал, изрыгивал ругательства и оскорбления, так яростно пинался и брыкался, что в итоге адепты клана Ланьлин Цзинь ужасно разобиделись и начали охаживать его ногами. И после этого, будучи совершенно ослабевшим, Вэй Усянь, кряхтя и охая от боли, тоже отключился. Поэтому он и не знал, где они и сколько времени минуло с тех пор, как их поймали.

— Ты в порядке? — обеспокоенно проговорил Лань Ванцзи, наверняка догадавшись, что клан Ланьлин Цзинь вряд ли отказал себе в удовольствии поизмываться над пойманным преступником.

— Да, — беспечно ответил Вэй Усянь и, дабы упрочнить свой ответ, нервно рассмеялся. — Только синяков наставили и, возможно, вывихнули лодыжку.

Судя по звукам, Лань Ванцзи втянул воздух носом, мысленно обещая поквитаться с каждым, кто посмел прикоснуться к Вэй Усяню, и тот, желая хоть как-то скрасить их пребывание здесь, протянул руку к мужу и, ощутив под ладонью шершавую ткань, вспомнил о том, что случилось до того, как их скрутили.

— Твоя рана... — пробормотал он, и Лань Ванцзи твердым голосом сказал:

— Уже лучше.

Оба замолчали, ума не прилагая, о чем говорить дальше. В голове назревали новые и новые вопросы, мозг гудел от потребности выстроить цепочку предположений о том, что их ждет, и вскоре они, чувствуя странные изменения в своих телах, одновременно выпалили:

— Мои силы...

Раздосадовано поджав губы, Вэй Усянь сказал:

— Что-то блокирует тьму.

Лань Ванцзи вторил его мрачному тону:

— Свет тоже подавлен. Мои каналы, судя по всему, закупорены.

Сделав глубокий вдох, дабы не начать сыпать отборными ругательствами и не ставить Лань Ванцзи в неудобное положение, Вэй Усянь лишь криво усмехнулся и позволил себе пару красных словечек:

— Предусмотрительные гады, — прислонившись спиной к стене, он безнадежным тоном проговорил: — Что будет дальше? Они убьют нас? Оставят здесь на всю жизнь? Придумают что-нибудь пооригинальнее?

— Я не... — открыл рот Лань Ванцзи, и в этот же миг дверь темницы с протяжным скрипом распахнулась, тесное помещение осветило колышущееся пламя фонарика, отбрасывая на блестящие стены пляшущие тени, и юноши, на секунду зажмурившись из-за яркого света, вновь разомкнули веки и потрясенно вздохнули.

Перед их округлившимся в изумлении глазами стоял Лань Сичэнь. Выглядел он, как и всегда, бесподобно. Струящиеся по плечам волосы, белоснежные одежды, которые во мраке темницы казались звездой на ночном небе, вот только его глаза были подернуты скорбью и сплошной патиной печали.

Не поверив собственному зрению, Вэй Усянь зашелся кашлем, а затем потер глаза и охнул — Лань Сичэнь не испарился, не рассыпался на мельчайшие фразменты. Он реален. Как такое вообще могло произойти? Неужели они родились в сорочке, раз им настолько повезло?

Но, очевидно, везением тут и не пахло, поскольку Лань Сичэнь, нахмурив красивые брови, сухо поздоровался с ними, кивнул охраннику и, дождавшись, пока тот закроет дверь с той стороны, поставил фонарик на пол, а сам застыл в стороне, не предпринимая никаких действий и даже ничего не говоря.

Под его строгим взглядом Вэй Усянь чувствовал себя максимально некомфортно. Впрочем, он куковал в темнице и морозил задницу, сидя на холодных камнях, так что о комфорте можно и не заикаться, и Цзэу-цзюнь здесь абсолютно ни при чем.

— Брат… — прошелестел рядом ошарашенный голос Лань Ванцзи, и Вэй Усянь тут же прикипел к нему взглядом, радуясь тому, что теперь есть возможность рассмотреть своего мужа при тусклом свете.

Выглядел Лань Ванцзи, в отличие своего брата, неважно. Волосы спутались колтунами, одежда была испачкана и порвана в некоторых местах, на подбородке и щеке налились лиловые синяки, под покрасневшими глазами виднелись мешки усталости. Потянувшись, дабы уменьшить ломоту в шее, Вэй Усянь подумал о том, что его внешний вид тоже маловероятно можно назвать подобающим. И от этого факта весь дискомфорт утроился, поскольку, хоть это и было глупо, сидеть при Цзэу-цзюне в таком плачевном и неряшливом виде не особо приятно. Так только больше чувствуется собственная несостоятельность и ничтожность.

Помедлив, Лань Сичэнь подошел к супругам и, нисколько не заботясь о чистоте своих одежд, присел рядом с ними. И едва Вэй Усянь и Лань Ванцзи пооткрывали рты, чтобы спросить, тот, уже зная, что их интересует, не стал обменивать любезностями и ответил лаконично и сдержанно:

— В Башне Золотого Карпа. Скоро начнется совет.

— Совет? — ошалело воскликнул Вэй Усянь, не ожидавший подобной щедрости. — Разве Цзинь Гуаншань не планировал запереть меня и подчинить?

Лицо Лань Сичэня посерело, губы дрогнули. Сжав пальцами переносицу, он с осадком удрученности в голосе произнес:

— Цзинь Гуаншань изменил мнение относительно вас.

— Он согласен помиловать его? — обнадежено проговорил Лань Ванцзи.

Лань Сичэнь покачал головой и, отблескивая каким-то непреодолимым стыдом, посмотрел на брата.