Глава 10. Шах (1/2)

Том тяжело поднял голову со стола, медленно открыл глаза, видя перед собой замелькавшие чёрные пятна, и устало выдохнул.

Как иногда говорил Антонин на чистом русском, когда возвращался с очередной слежки и падал на первый попавшийся диван: я заебался.

Почти каждый день Том точно с таким же ощущением возвращался домой, уходил в свою комнату и разваливался как скисшая жижа либо на столе, либо на кровати, и кроме кричащих выражений Долохова на чистом русском ему на ум ничего не приходило.

Он устал от всего, что происходило в его жизни.

Он ненавидел этот город, в котором жизнь делилась на две стороны: дневную и ночную, и, к сожалению, в последней он проводил не меньше времени, чем в первой.

Он ненавидел скользкие улицы, уже который день осыпанные проливным, надолго затянувшимся дождём; ненавидел разнообразие вывесок, каждый раз мелькавших у него перед глазами и сигнализирующих о том, что именно здесь его кто-то сейчас ждёт; ненавидел большие дома, в прихожих которых его встречали с распростёртыми объятиями, как самого желанного и долгожданного гостя, в сотый раз отмечая его превосходный внешний вид, собранность и пунктуальность, острый ум и красноречие, изобретательность и объективные идеи, и полно других лестных или искренних слов, что каждый день срывались из уст какого-то аристократа, находящего их знакомство настоящей честью.

Том ненавидел это всё, но каждый раз просыпался с тяжёлой головой, проводил стандартную процедуру по утрам, завтракал с ребятами, видя их, кажется, только в это время, и уходил по тысячам дел, уже давно записанных в ежедневнике, потому что в голове ничего не умещалось.

Ему казалось, что он столько раз проговорил всю свою идеологию, что подними его хоть среди ночи, а он, не приоткрыв даже ни одного глаза, достойно расскажет обо всём вдоль и поперёк, ответит на любой вопрос собеседника даже машинально, потому что изо дня в день это приходилось переживать десятки раз. Что ни полдень, то с кем-то назначена встреча: министерские, заинтересованные волшебники, спонсоры, идеологи, авроры и чёрт знает кто ещё!

У известности, особенно на политическом поприще, было две стороны монеты, и одна из них была именно такой: тяжёлой, неприятной, буквально пронзающей своей невыносимой ответственностью и надобностью спицей, истыкавшей его целиком.

И если бы он мог огораживаться от всего этого хотя бы личной жизнью, но и там было всё сверхневыносимым и раздражающим. А учитывая, что личная жизнь была выстроена из побуждений выудить связи, укрепить своё имя и быть самым превосходным образцом для подражания, то всё казалось настоящим адом, и награда в виде узнаваемости и неслыханного уважения казалась даже малым. Да, он хотел, чтобы это случилось с ним, но откуда было знать, что это стоит дорогого? И как долго его хватит удерживать в себе такое положение вещей, которыми ему пришлось обзавестись, чтобы это всё было?

От одной мысли о выходе на улицу его чуть ли не мутило.

От одной мысли, что какой-то волшебник опять докопается до него с какими-то бумажками или беседами, его практически выворачивало.

От одной мысли, что в скором времени ему нужно увидеться с Астрид, взять её с собой на очередной идиотский приём или, как полагается любому влюблённому джентльмену, сводить куда-то на прогулку, что-то невидимое его почти до смерти удушало.

Каждую ночь Том размышлял, что так жить больше нельзя, и каждое новое утро он поднимался с кровати, намеренно не думал о предстоящем дне, а на автомате совершал все дела, с которыми необходимо было покончить.

С нетерпением он ждал, когда укрепится на счету Министерства, когда там случится настоящий переворот и его сторона займёт власть, и тогда можно будет покончить с Астрид, полностью заручившись поддержкой Августуса и без неё, покинуть этот невыносимый город и отправиться дальше. Он предчувствовал, как же это скоро, но каждый раз будто что-то оттягивало момент, когда этому суждено случиться.

Его захлёстывал ничем не рушимый круговорот событий, который с каждой неделей давал ему больше успеха, но также накидывал ещё больше проблем, и одна из самых, казалось, непреодолимых заключалась в появившихся безумцах, что активно и всюду оспаривали идеологию Тома, но при любой попытке лично встретиться они неожиданно исчезали, будто растворялись в воздухе, не оставив ни единого следа, за который можно было зацепиться. Только единожды Адаму и Антонину удалось пронюхать что-то на этот счёт, но это было уже так давно, а безумцев становилось больше, и что с ними делать в обществе, Том не имел чёткого представления. Они, как минимум, усложняли задачу, а позднее ребята стали понимать, что безумцы упорно кем-то движимы, и Том стал подозревать даже самого герра Фон Фейербаха, что так воодушевлённо таскал его повсюду за собой, каждый раз сказочно рассказывая о ближайших высотах и непостижимом никому, кроме него, успехе — только руку протяни.

И все мысли были заняты тем, кто же стал использовать Тома в своей игре на фоне разворачивающихся внутри министерской власти событий. Очевидно, что одним было совсем не выгодно образовавшееся влияние Тома на массы волшебников, как и, наоборот, было много тех, кто рьяно поддерживал его и проталкивал вперёд. От всех этих неразберих так ужасно болела голова, что ему казалось, будто иногда он сходит с ума и ничего не видит под своим носом, но объективность Джонатана заставляла его верить, что ничего он не упускает, а приверженность Адама иногда позволяла даже отстраниться от происходящих интриг, что запутались самым не распутываемым здоровым клубком, и суметь расслабиться. В прошлый раз это был прошедший недавно концерт джазовой музыки, мелодика которой поспособствовала насладиться, расслабиться и выбросить хаос из головы хотя бы потому, что он не потащил с собой Астрид и был предоставлен сам себе. В этот раз Адам подготовил что-то ещё, вчера сообщив о новом выходе из дома, но пока для Тома это оставалось загадкой, о которой он думал вскользь как о заслуженном после всех дел подарке.

Ему хотелось на всё наплевать, спрятаться от ежедневных тяжб и перестать ломать голову над каждой мелочью, не позволяющей воткнуть в него даже исподтишка иголку, но сжигающая привычка держать всё в своих руках не могла даже позволить помечтать хотя бы о таком. Не находя последних сил на то, чтобы быть в курсе всех дел ребят лично, он выбрал самого подходящего из них на роль доносящего: Джонатан через утро приходил к нему в комнату или встречался с ним в каком-то неприметном заведении на окраине города и делился свежими новостями, пока Адам и Фрэнк отсыпались после вылазок, а Антонин пропадал в других немаловажных задачах, одна из которых всеми его усилиями просто не имеет права выскользнуть из рук — во всяком случае, Том безгранично надеялся, что всех навыков Долохова в амурных делах хватит на то, чтобы мисс Грейнджер придержать возле себя до лучших времён, пока он не разберётся с более важными проблемами и сам не вцепится ей в глотку.

Судя по всему, у него это неплохо получалось пока что, но не может же она остаться в Берлине надолго, если её образ жизни был таким же странным, как и его, — тянуло самым настоящим авантюризмом. Она явно что-то ищет, и необъяснимая кража семейной реликвии была сущим тому доказательством, поэтому Том отстранённо от свалившихся дел иногда задумывался над тем, что находится в Берлине, интересное ей. Он так и не решил, каким образом будет вызнавать чужие секреты, пока полностью полагаясь на всю хватку Антонина удержать мишень и наблюдательность Джонатана, не смея отодвинуть от себя более серьёзные задачи, боясь выпустить развернувшуюся ситуацию во властях из рук, но с каждым днём и личность мисс Грейнджер наводила его на мысль, что подобный вопрос откладывать больше нельзя — нужно подступить к ней ближе, затаиться и напасть, чтобы вытрясти всю её мотивацию.

Пока она здесь — значит ничего нужного ещё не нашла, и Том недавно попросил Долохова, чтобы он чуть ли не отставал от мисс Грейнджер, что явно усложнит её поиски и даст ему ещё больше времени на то, чтобы заняться ею лично, а пока приходилось выслушивать Эйвери, который, кажется, вошёл в тупик с поиском новой информации.

— Бенджамин был вчера вечером в Министерстве, ему подписали бумаги о согласии на проведение переговоров с британским отделом международной связи, но Малфой связался со мной и сказал, что, по словам отца, не уверен, что те пойдут навстречу немцам. Что-то мне подсказывает, это не тот путь, на который стоит полагаться — вряд ли они найдут общий язык, — сходу начал Джонатан, появившись в дверях комнаты.

— Почему?

— Германия поддерживала Гриндевальда — они помнят об этом.

— Их не смущает, что это было больше похоже на гнёт? — устало протерев глаза, медленно спросил Том и слабо усмехнулся.

— Британия не знает, чья рука всё-таки заправляет сейчас магической Германией: правая или левая. Вчера на площади был переполох — опять русские.

— Маглы?

Джонатан медленно прошёл к стулу и опустился напротив Тома, внимательно заглядывая ему в глаза.

— Кто-то наводит смуту, и я уже не уверен, что к этому не приложили руку волшебники. Двое пострадавших, один убит, маглы списывают на мародёрство, а маги абсолютно игнорируют.

— Может быть, это всё-таки не русские?

— Антонин вчера встречался со своими знакомыми — они ничего не знают и даже не придают этому значение. Сам понимаешь: дела маглов не особо касаются их.

— Почему тогда ты думаешь на волшебников?

— Мародёры не будут устраивать спектакль на центральной площади. Во всяком случае, для этого нужна какая-то цель. А тех бандитов никто так и не смог поймать — опять будто сквозь землю провалились.

— Как и безумцы, что просунули свои пальцы к нескольким газетам магов, — добавил Том, находя аргумент Джонатана вполне логичным.

— Они ведут себя абсолютно так же, как и те. И в обоих случаях никакого волшебства, Том. Что, если кто-то держит маглов под непростительным?

— Но это не даёт им больше шансов укрыться от наших попыток зацепить хотя бы одного из них. Мы месяц не можем никого поймать, — ощущая подступающее раздражение на складывающуюся ситуацию, почти не разжимая губ, отозвался Том.

— Может быть, потому что они должны ценой своей жизни скрыться от любого, кто соберётся их преследовать? — предположил Джонатан, запустив пальцы к воротнику, чтобы поправить рубашку.

— Похоже на это, — задумчиво отозвался Том, пристально проводив движение собеседника, затем поднял глаза и заглянул в стальные, продолжив: — Только одно смущает: те двое, которых случайно выцепил Адам, — они были волшебниками.

— Он сказал, что это чистые немцы. Могут ли они быть последователями Гриндевальда?

— Причём здесь он? — не понял Том, нахмурившись.

— Не знаю, мне кажется, что в происходящем с Министерством есть какая-то связь с Гриндевальдом. Во всяком случае, я просто не исключаю, что это могут быть те же самые люди, что тянулись к власти во времена, когда тот был на свободе.

— Август неоднократно сообщал, что почти все последователи Гриндевальда покинули Германию и держатся подальше, боясь наткнуться на розыск.

— Я не доверяю Августу, — сухо отозвался Джонатан, на что Том не сдержался и выгнул бровь, требуя объяснений. — Не доверяю не потому что он может лгать. Он может быть не в курсе того, что происходит на самом деле.

— Он пробился на внештатного сотрудника и считается превосходным шпионом, подающим надежды Министерству. Все нынешние дела курирует он и ещё несколько человек...

— Но у них есть главный, верно? Какой-нибудь старый мужик, сидящий в кресле ещё со времён Гриндевальда, который скармливает им то, что касается дела и ничего больше. И он явно имеет связь с правительством, причём двух сторон. Как мы можем быть убеждены в том, что он играет на нужной нам стороне?

Джонатан — умный чёрт. Подобная мысль даже в голову не приходила.

Том опустил голову и внимательно принялся разглядывать поверхность стола, будто невысказанные мысли были написаны на нём и их нужно было всего лишь зачитать.

— Тогда всё становится ещё сложнее, — наконец устало выдохнул Том, тряхнув кудрями, словно сбрасывая с себя что-то невидимое, но до жути тяжёлое. — Единственная ниточка — поймать хоть одного безумца и буквально выпытать всё, что ему известно. Сейчас ты мне разрисовал слишком громоздкую структуру, а чтобы её хоть как-то подтвердить, нужно немного забраться выше к верхушке, а мы как сидели на самом дне в этой загадке, так и остаёмся.

— Это говорит только о том, что за всем этим стоят слишком опытные люди. Более того, они знают, что делают.

— Поэтому ты думаешь, что есть какая-то связь с Гриндевальдом?

— Я уже не знаю, что думать, — устало выдохнул Джонатан, запрокидывая голову назад, устремляя взгляд в потолок и вытягивая ноги. — Слишком много неизвестных во всём уравнении, чтобы понять, каким способом его решить. Но я выложил все варианты, которые пришли мне в голову. Бывшие сторонники Гриндевальда — это последнее, что хоть как-то поддаётся моей логике.

Том прикоснулся ладонью ко лбу, запустил пальцы в густые волосы и сдавил их, прикрывая глаза.

— Хорошо, я понял твою мысль и подумаю над этим. Не знаю, Джонатан, — вам нужно из-под земли достать хоть одного безумца. Придумайте ещё что-нибудь.

— Том, — вкрадчиво отозвался тот, опуская голову, покосившись на него, — мы испробовали всё, что могли. Если бы хоть один шанс был столкнуться с кем-то из них, уже был бы жучок, слежка — всё что угодно! Но их будто нет...

— Знаю, — обречённо выдохнул Том и, нахмурившись, снова посмотрел на поверхность стола. — У меня пока нет идей.

— У остальных тоже. Фрэнк буквально воет от того, что Берлин уже знает лучше, чем Лондон, и это я не говорю про Долохова, который спит, наверное, по три часа за сутки.

— Передай Лестрейнджу, что в Рим я отправляюсь только с Долоховым и Розье. Пусть расслабится, пока нас не будет. Убеждён, что безумцы за два дня не появятся тут, — не сразу ответил Том, исподлобья поднимая взгляд на собеседника. — А что касается Антонина, то...

— За него не переживай — это мои личные наблюдения, — тряхнув соломенной копной, перебил тот, скрестив руки на груди и уставившись куда-то перед собой. — Он бодр как медведь, жизнерадостно вышедший после долгой зимней спячки.

— Это его так мисс Грейнджер веселит? — издал смешок Том, наконец проявив хоть какой-то живой интерес вместо сковавшей путами усталости.

— Сам знаешь: он никогда не скучает с девчонками, — хмыкнул Джонатан и скривил уголок губ в насмешливой улыбке.

— Ладно, полагаю, это хорошо, что хотя бы Долохов так не вымотан, как остальные.

— Что дальше, Том? — спустя короткую паузу глухо спросил тот, снова приняв беспристрастный вид, затем пояснил: — После Рима.

— К Рождеству, думаю, многие проблемы отпадут. Когда мы дотянемся до верхушки министерских и, наконец, узнаем, кто наводит суету, больше не будешь задавать подобных вопросов.

— Так и знал, что ты нацелен на переворот, — прямо посмотрев на собеседника и сильнее скрестив руки на груди, отозвался Джонатан.

— Нет, я не хочу, чтобы это был переворот, но власть должна быть одна и обязательно на моей стороне, — коротко улыбнулся Том, выпрямляясь на стуле, чувствуя лишь от одной этой мысли хоть какой-то подъём. — Больше не будет никаких конфликтов.

— Охотно верю, — в ответ улыбнулся Джонатан и следом выпрямился, опуская руки. — С нас только найти хотя бы одного безумца, я понял.

Том почти незаметно кивнул, затем на несколько секунд задумался и произнёс:

— Сегодня Адам позвал отдохнуть в городе вечером. Не знаю, что на этот раз, но вряд ли концерт. Не хочешь сходить с нами?

— Он не сказал, куда? — со смешком поинтересовался Джонатан, с любопытством посмотрев на него.

— Попросил сохранить это в тайне, но уверен, что я не пожалею, — усмехнулся Том, плохо представляя, какая идея засела в голову Розье.

— Нет-нет, я, пожалуй, воздержусь от... этого, — покачал головой тот, почти смеясь.

— Ты знаешь, куда он собрался? — сводя брови к переносице, догадался он, наблюдая, как Джонатан поднимается, чтобы уйти.

— Пусть для тебя это останется сюрпризом. Даже интересно потом узнать твою реакцию.

Он отвернулся, тряхнув медовыми локонами, и со смехом направился к выходу, оставив Тома в интригующем замешательстве: что же придумал такого Розье, что даже Эйвери не может сдержать смех?

***<span class="footnote" id="fn_29172321_0"></span></p>

— Розье, какого чёрта?.. — начал Том, едва подобрав слова, чтобы не начать ругаться на всю улицу, причём не самыми лестными выражениями.

— Успокойся, Том. Я знаю, что делаю, — выгнув губы-бантики, настаивал Адам. — Ты обещал: какой бы это не был сюрприз, а обязательно отдохнёшь.

Тот хотел что-то ответить, но плотно сжал тонкие губы и под выжидающим пристальным взглядом льдистых глаз Розье поднял цепкий взор на открытую дверь, возле которой стояла светловолосая красотка, выкуривая уже вторую сигарету, пока Адам довольно убедительно заявлял, что ему просто необходимо хоть раз в жизни побывать в борделе.

Том никогда не позволял себе подобных развлечений, имея к публичным домам довольно странное отношение: он знал, что каждый из ребят хоть раз в жизни, но точно усвоил там урок, а Адам среди них был самым успешным в этой стезе, находя отдушину в пропитанных опиумными веществами стенах, в которых слонялись десятки женских пар ног, привлекающие своей откровенностью и доступностью. По сути, Том не имел ничего против подобного, но безутешный опыт Розье заставлял настораживаться и интуитивно держаться подальше от таких мест.

— Ну же? — давил Адам. — Я не прошу тебя залезть на какую-то блудницу. Всего лишь сменишь обстановку.

Почему-то ему захотелось поддаться. Тому действительно требовалась смена обстановки, а бордель входил в число тех мест, которые невероятно сильно дадут почувствовать себя по-другому.

Он почти незаметно кивнул и обратил внимание, как едва слышно облегчённо выдохнул Адам, после чего круто развернулся и подошёл к светловолосой девице, которая в этот момент испепелила окурок в пальцах, переводя на двоих демонстративный взгляд, порхнув длинными выразительными ресницами. Её лицо тут же осветила соблазнительная улыбка, а сама она распрямилась и склонила голову набок, томно по-немецки произнося:

— Куда вас проводить, мальчики?

— Общий зал, — с безразличием по-английски ответил Адам.

— За мной, сладкие, — поманила их девушка и, вильнув бёдрами, направилась ко входу.

Когда Том зашёл следом за Адамом, с лёгким удивлением понял, что эта девушка — лишь красивая обёртка, завлекающая прохожих, а внутри не всё так сладко, как представлялось. У входа стояли рослые статные мужчины, которые мгновенно, без ведома Тома, провели проверку заклинаниями на наличие чего-то опасного и запрещённого, и он едва сдержал ругательства в сторону Адама, который не предупредил его о подобном ритуале. Хотя, возможно, тот просто не полагал, что Том действительно в жизни не посещал подобных мест.

Но одно еле слышное ругательство вырвалось, когда один из шпал попросил палочку для проведения процедуры ограничения магии на всей территории двухэтажного дома. Пока Адам отдавал своё оружие одному волшебнику, Том замер в нерешительности, ещё видя возможность свалить отсюда и от чокнутых идей Розье куда подальше, но будто что-то невидимое и манящее заставило его так же молча подать свою палочку, безразлично пронаблюдать, как с ней производят какие-то манипуляции, а после всего неторопливо убрать в карман.

Волшебники отступили, и перед двоими снова появилась та самая девушка — она легко взяла их за руки, потянув на себя, будто приглашая следовать за ней, затем выпустила их, отвернулась к дверям и открыла их, обнажая взгляду Тома то, как бордель выглядит внутри.

Здесь было слишком туманно, хуже чем в карточном доме, и если там это были тяжёлые насыщенные клубы табака, то здесь что-то более эфемерное, невесомое, не имеющее ярко выраженного запаха, но будто сразу же оседающее какой-то неразличимой плёнкой в носу. Том невольно глубоко вдохнул полной грудью и бегло, но пытаясь зацепить каждую деталь убранства, осмотрел общий зал, стены которого настолько казались невзрачными, будто вместо них была уходящая вдаль пропасть, а всё движение и настоящий шарм происходили прямо здесь, перед ним. Тёплые цвета переливались и пытались кружить голову, плавные движения собравшихся излучали что-то откровенное и взывали поддаться этому и добровольно обнажить свою суть. Появилось чувство, будто это место — единственное, где Том сможет быть собой: без страха и риска быть непонятым, не ущемлённым какими-то рамками и правилами хорошего поведения. Вкус вседозволенности в первые же мгновения начал оседать на языке и словно прожигать его. Невидимые клубы неизвестного вещества проникали под одежду, навязчиво въедались в кожу и едва ощутимо согревали, из-за чего Том машинально расстегнул верхнюю пуговицу наглухо застёгнутой рубашки и снова невольно вдохнул полной грудью воздух, будто сейчас он был так жизненно необходим.

Не успел он сделать шаг вглубь зала, как перед ним появилась та же девушка, что успела обойти Адама, махнув чем-то перед его лицом, а затем едва ощутимо прикоснулась ладонью к его, и Том почувствовал на лице мягкий бархат, сквозь прорези которого ему пришлось далее рассматривать раскрывающийся незнакомый мир.

Это впечатляло.

То ли нарочно, то ли это была особая атмосфера заведения, но Адам слишком плавно повернулся к нему лицом, скрывающимся за такой же чёрной маской, осторожно вонзил ладонь в белоснежные волосы и поправил их в такой манере, будто заинтригованно привлекал к себе внимание, после чего выгнул губы в самодовольной улыбке, привычной, отчасти успокаивающей Тома, и кивнул в сторону, куда им, очевидно, стоит пройти.

Определённо это была особая атмосфера, потому что Том на мгновение опустил глаза в пол, над которым хорошо был различим самый густой слой тумана, и обратил внимание, что движется будто осторожной хищной поступью, а не привычным шагом.

Это впечатляло ещё больше.

Адам привёл его к мягким диванам, что наполовину занимали весь тёплый переливающийся огнями зал, подле них валялись мягкие не то подушки, не то бесформенные мешки, обрамлённые пушистыми перьями, на которых плавно танцевали три девушки, а ещё две, абсолютно обнажённые и окутанные туманом, неподвижно лежали с закрытыми глазами, и только блаженные полуулыбки на губах говорили о том, что в них теплится жизнь. Может быть, это было совпадением, но именно в этот момент Том почувствовал, как в висках почти неслышно застучала кровь, перемешиваясь с томной гармонией музыки, на которую только сейчас почему-то обратил внимание.

Большая часть заведения была занята гостями, среди которых Том даже смог различить двух волшебниц, что точно были гостьями этого странного места, а не обслуживающим персоналом, потому что, во-первых, на них не было золотых масок и браслетов, которые он смог приметить даже у встречавшей их девушки, а во-вторых, если одна из них, кажется, была в компании молодых людей, что так же пришли развлекаться, то другая уже лапала фигуристую высокую брюнетку, постепенно привлекая к себе ближе, очевидно, определившись с выбором на этот вечер.

Странно, но это заставило улыбнуться.

Том и Адам опустились на мягкий диван, что был расположен не так далеко от девушек, но и не так близко к остальным гостям, и не успели оба полностью снять верхнюю одежду, как за спиной появилась девушка в золотой маске — она сладко улыбнулась пухлыми губами, положила им на плечи ладони, тем самым заставив откинуться на спинку и поднять на неё голову, а затем присела на краешек дивана, плавно и изящно перекинула над головой Адама спрятанные в чёрные чулки ноги и поместилась между ними, наклоняясь к их лицам.

— Что предпочитаете выпить, зайки? — по-немецки поинтересовалась она, сверкая туманными, ничего не видящими глазами.

Том ощутил, как ему стало невыносимо жарко и лениво, потому сильнее расслабился на диване, кудрями касаясь женского бедра, и не сразу ответил, чувствуя, как пересохло в горле:

— Всё что угодно, только холодное.

— Зайка слишком горяч? — томно захихикала та, притягиваясь к нему ближе, чтобы заглянуть ему в глаза своими одурманенными.

Не сказать, что Том хорошо понимал немецкую речь, но больше полугода, проведённых в обществе немцев, а также Астрид, которая время от времени бралась учить его этому языку, прошли не зря — во всяком случае, он интуитивно догадывался, что та ему нашёптывает в ухо.

Том подозревал, что Адам был жадным на внимание, но увидеть его в близкой ему среде, где все правила становились ничем, было особенно любопытным: он проследил, как тот рукой довольно властно обхватил стройную ногу девушки и прикоснулся к её бедру щекой, поднимая льдистые глаза и заставляя посмотреть в них, на что та отвернулась от Тома, переключая всё своё внимание на него, и наклонилась, что-то зашептав ему на ухо.

В любой другой ситуации Том однозначно чувствовал бы себя несуразно и пытался бы сохранить невозмутимость, но от вида этих двоих ему вдруг стало весело и слишком необычно, чтобы дать название новому ощущению. Он только сейчас понял, что с момента, как они зашли сюда, мягкая улыбка до сих пор сохраняется на его губах, кожа плавится в странном проедающем тепле, а ресницы всё медленнее и медленнее смыкаются.

Здесь всё-таки пахло чем-то сладковатым, и лёгкое головокружение стало различимым: тёплые переливающиеся тона стали ещё более плавными, золотистый свет, источаемый маской девушки, казался притягательным, а обивка дивана ещё мягче и вызывала странное ощущение, будто необычайная мягкость буквально втягивала в какой-то водоворот скользящих движений, которым хотелось безмерно покориться.

Из-под полуопущенных ресниц Том завороженно наблюдал, как пальцы Адама медленно и почти не касаясь поглаживали округлое колено, надутые губы плавно изгибались и что-то приторно нашёптывали в шелковистые каштановые волосы, а глаза сквозь прорези маски обворожительно переливались в свете пляшущих лучей, источая что-то таинственное и запрещённое — то, к чему появилось желание притянуться.

Том не понимал, как долго и неотрывно следил за ними, пропадая в незыблемых ощущениях чего-то душного, пока в какой-то момент девушка наконец не выпрямилась в спине, возвышаясь над ними, осторожно приподняла напряжённые ноги, легко выпутываясь из властного обхвата руки Адама, перекинула их через его голову и, напоследок ласково проведя тонкими пальцами по заострённому смазливому лицу приятеля, ускользнула. Адам медленно перевёл взгляд на Тома, и тот интуитивно, почти незаметно приподнял подбородок, свысока заглядывая в блестящие льдистые глаза, взор которых показался абсолютно незнакомым.

— Ты её знаешь? — с лёгким хрипом поинтересовался Том, испытывая странное ощущение от того, что может анализировать.

— Она нежная, — сквозь приятную улыбку промурлыкал тот таким шелковистым тоном, что Том не понял, как медленно опустил взгляд на себя, расфокусированными зрачками растерянно пытаясь рассмотреть бледные ладони и пальцы, что сами по себе сдавливали мягкую поверхность.

Было слишком душно и дурманно, потому он без единой мысли притянул ладонь к рубашке и расстегнул вторую пуговицу, едва ли замечая, как пристально за ним наблюдал Адам. Сколько мгновений прошло, прежде чем Том ощутил на себе цепкий взор, он снова не понимал, но в какой-то момент посмотрел на приятеля, вызывающего всё то же странное впечатление при виде таинственного блеска глаз, точено очерченных губ и улавливая скользкие незаметные движения пальцев, также расстёгивающих рубашку.

И Том абсолютно не понял, буквально не уловил тот момент, когда к Адаму притянулась ещё одна ладонь, запуская утончённые пальцы в рубашку, помогая справиться с очередной пуговицей. Медленно моргнув и подняв голову наверх, он увидел вернувшуюся к ним девицу, которая, не касаясь ладонью, держала небольшой поднос с двумя бокалами чего-то ядовито-розового, а другой умудрялась ублажать Адама, вычерчивая невидимую линию к острым скулам, тем самым заставляя того на миг блаженно прикрыть глаза.

Она опять перекинула через него ноги, оказываясь между парнями, опустила поднос ближе, и Том сразу же потянулся к напитку, изо всех сил желая, чтобы он оказался ледяным.

И да, он действительно оказался ледяным.

Он осушил всё залпом, особо не улавливая горечь и противоречивый приторный вкус, на минуту почувствовал себя легче, но ещё спустя минуту ощутил, как в голову ударили алкогольные пары, превращая плавный мир в ещё более растекающийся, как масленая густая краска на запотевшем стекле. И глядя на весь томный притягательный шарм этого места, он готов был превратиться в эту краску и растечься ею на любой скользящей поверхности, интуитивно предчувствуя желание стать частью загадочной интриги, разразившейся перед ним.

Это было слишком странное место — выдёргивающее в другую реальность, будто нескончаемые часы, проведённые за этими дверями, были не с ним, да и в целом казались невозможными, несуществующими и настолько далёкими, как самая тихо гаснущая звезда на невидимом горизонте небосвода. Том не вспоминал, из какого мира пришёл сюда, и даже не думал этого делать, полностью погружаясь в каждое колебание воздуха, отзвук томной музыки, вдыхая в себя сладковатые пары опиума, заставляющие приоткрыть тонкие губы, а глаза — всё так же неотрывно наблюдать за скользкими движениями девушки, которая медленно опустилась рядом и привлеклась к щеке Адама, губами оставляя невидимые влажные следы на скулах, устремляясь к подбородку и находя приоткрывшиеся губы, между которыми мелькнул язык и ласково очертил линию.

Адам сначала прикрыл глаза, умело улавливая восторг и легко впадая в привычную для себя атмосферу соблазнов, затем дрогнул ресницами и очень мягко захватил чужие губы, затем скользнул своими к уголку, демонстрируя ласковый язык и чуть больше поворачиваясь к Тому, и как-то странно посмотрел ему в глаза, продолжая ласкаться с девицей и не отводить пристального взора.

Том неотрывно наблюдал, не впуская в голову даже мысль отвернуться, пока краем глаза не заметил, как аккуратно подступающая к чулку ладонь Адама не стала подниматься по тонким нитям выше, с колена к бедру, затем остановилась на подоле невозможно короткой юбки, и лишь пальцы спрятались под ней, вызвав томный женский стон. Медленно моргнув и вернув взгляд на приятеля, он понял, что тот всё так же смотрит на него — заманчиво и загадочно, притягивая своей открывшейся соблазнительной натурой, невероятно скользкой и хитрой, очаровывающей своими плавными и умелыми движениями, и выпитый ядовито-розовый коктейль Тому показался слишком малой дозой, чтобы избавиться от вновь вспыхнувшего жара, вызывающего тесноту в одежде.

Он ни черта не понимал из увиденного, ни одна мысль не кружилась в голове, сущность отключила проблески разума и жила в настоящем чувствами: слухом, что улавливал томную гармонию звуков, перемешанную с озорным смехом гостей, вкрадчивыми полушёпотами и скользящей музыкой; глазами, что бегло улавливали тёплые лучи, пронизывающие дымный опиумный сумрак, плавные соблазнительные движения и вызывающий взгляд Адама, направленный так долго и так непоколебимо прямо на него; обонянием, ощущая магнетическую сладость на языке и в пазухах, осевшую невидимой тонкой плёнкой и ввергающей с каждой проведённой здесь минутой в ещё больший дурман, из которого всё меньше и меньше хотелось выбираться; кожей, что прожигалась невидимыми парами, медленно загоралась и готовилась плавиться от неконтролируемого желания оказаться открытой, кем-то задетой и, наверное, обласканной. Всё выглядело настолько притягательно и безмерно умопомрачительно, что Том слишком стремительно пропадал в этом, не понимая, почему его пальцы сильнее сдавливают мягкую поверхность дивана, голова наклоняется набок, роняя кудри на лицо, а глаза так и не могут разорвать контакт со взглядом Адама, будто пронизывающего его насквозь. Дрогнув губами, он зачарованно заметил, как языки снова соприкоснулись, завязавшись в грязном танце, а слух уловил рваный стон, и Том не смог не отвести глаз и не посмотреть на то, как женское тело медленно, но напряжённо выгнулось, а тёмные глаза из прорези золотой маски закатились, предоставив пушистым ресницам выглядеть тенью в тусклом тёплом свете. Девушка предстала восковой фигуркой в руках опытного скульптора, который любым незаметным касанием мог придавать необходимую форму, и чем соблазнительнее она получалась, тем больше удовольствия получал скульптор.

С толикой появившейся жадности Том проследил за тем, как свободная ладонь Адама притянулась к полуприкрытой груди и осторожно заскользила по ней, из-за чего фигурка ещё сильнее выгнулась, разрывая пропитанный похотью поцелуй, и тот снова посмотрел на приятеля, который, будто почувствовав на себе взгляд, посмотрел в ответ всё так же таинственно и вызывающе.

Адам был бесспорно красив, и это замечали все ещё со школьных лет. Некая кукла с совершенными очертаниями, утончёнными, восковыми и до безобразия смазливыми, — его внешность так и тянула чем-то манящим, соблазнительным и сладострастным, перемешиваясь в смесь с чем-то невыразимо хитрым, таинственным и пафосным, а сейчас Том, видя перед собой приятеля в среде, где именно это всё и парило, до умопомрачения понимал, насколько сильно Адам выглядел совершенно. Ему так это всё шло, что странный восторг незаметно проник внутрь и начал медленно разъедать ему сущность от неуловимого осознания, что этот парень был с ним, предан ему и являлся неким трофеем в его коллекции окружения, которое он неимоверно ценил.

Если бы все смертные грехи имели человеческое обличие, то Том нисколько не сомневался, что сладострастием оказался бы Адам.

Фарфоровая кукла, изобретённая изящными руками, сделав и его таким же изящным, выбивающимся среди всех аристократов непозволительной смазанностью и притягательно благоухающий сладостью. Он казался венцом этого места и всей пропитанной похотью атмосферы, очаровывая и заставляя даже Тома поддаться и наслаждаться видом его скользящих движений пальцев и губ, и зачем-то практически неотрывно смотреть ему в сверкающие глаза, в которых сквозил беспощадный и беспристрастный ледяной холод, беспечно покрывающий всё безмолвным льдом, но за ним опасно блестит дикий интерес и величественная блажь, облачая его в мантию самого дьявола искушения: здесь он — господин.

Адам отстранился от девчонки, больше показался поверх её плеча, позволяя той немного расслабиться и отклониться на спинку дивана, взял коктейль и притянул к своим мокрым после поцелуев губам, размеренно глотая ядовито-розовую субстанцию, и в этот момент Том ощутил, как женская ладонь прикоснулась к его ноге, осторожно направилась выше, к животу, груди, плечам, нежно обласкивая жарящее под рубашкой тело. Он плавно перевёл взгляд на скрытое за маской лицо, затем опустил завороженный взор на пухлые влажные губы девушки, и восторг, недавно охвативший его сущность, почти бесследно исчез, оставляя за собой лишь приторно-сладкий осадок, въевшийся в язык от увиденного ранее очарования, окутавшего его на некоторое время бархатным плащом, лоскуты которого теперь иллюзорно вспорхнули перед лицом и растаяли миражом. Ладонь уже поднялась к лицу и мягко, маняще очертила линию скул, заставляя Тома лениво привлечься вперёд, ощутить томное дыхание девушки и медленно прикрыть глаза, позволяя воображению утянуть его в тёплые оттенки цветов, переплетающиеся с тенями, но от ощущения близости почему-то было пусто — восторг растаял окончательно, наслаждение осталось заманчивой сказкой, потому что в ней главным героем оказался Адам.

— Она нравится тебе? — раздался его полушёпот где-то рядом, и тот приоткрыл веки, замечая, что он придвинулся к ним ближе и теперь жадно заглядывает ему в глаза.

Том почти незаметно выпрямился, ощущая каждой клеточкой тела, как выжидающе смотрит на него девица, и, приоткрыв губы, с хрипом выдохнул:

— Нет, не интересна.

— Может быть, другую? — спросил Адам таким елейным тоном, словно предлагал товар и старался угодить клиенту.

Том покачал головой и тяжело выдохнул, на мгновение закатив глаза и только сейчас почувствовав, как женская ладонь уже спустилась к животу, а далее устремилась к пуговицам на брюках, пальцами сминая чёрную ткань, скрывающую его подавленное желание. Адам жадно проследил за тем, как он ещё сильнее выпрямился и, так и не сводя глаз, притянулся к девице, подавшейся к нему ближе, чтобы позволить чужим губам обласкать ей шею.

Сказка стала превращаться в реальность, снова проявляя на языке привкус чего-то ядовито-сладкого, и Том лениво расслабился на диване, продолжая наблюдать за тем, как по трепещущей коже скользят губы и язык Адама, как вдруг он плавно отклонился и, бросив высокомерный взгляд на девушку, с тенью брезгливости произнёс:

— Принеси нам ещё коктейли и оставь нас вдвоём.

Та сверкнула туманными, ничего не понимающими глазами, соблазнительно улыбнулась, легко убрала со всех руки, поднялась на ноги и исчезла в тенях тёплого света.