Глава 6. Как в страшной сказке (2/2)

Гермиона вытирала рот и скулы, держалась за горло и чувствовала угасающую боль во всём теле.

— Вы можете объяснить мне, что со мной не так?! Сначала у меня какой-то есть талант, потом кукла проявила свои глаза, которых сегодня нет, а сейчас мне больно, хотя вы говорите, что не должно! Что происходит?!

— Если бы я могла ответить на твои вопросы, я бы обязательно ответила.

— Может быть, это из-за того, что я не отношусь к этому времени? — кряхтя, предположила Гермиона, медленно выпрямляясь и отставляя от себя таз в сторону.

— Нет. Дело не в этом.

— Но вы же видели какой-то дар, что может принести мне одни проблемы. Вы сказали, я могу стать мучеником своего таланта — что вы имели в виду? — не унималась та, наконец посмотрев на ведьму, которая успела вернуться на своё место и принять невозмутимо-задумчивый вид.

— Я не знаю, как это работает. Я не знаю, о чём сказала, но это так. В тебе появилось то, что пугает и завораживает — это некоторого рода дар, но он не приведёт ни к чему хорошему.

— Вы хотели помочь мне спрятать чёрные глаза.

— Я уже помогла. Кукла, что обратила на тебя внимание, это и есть Амон-Рух. Это дух согласия и примирения. И несмотря на то, что это злой дух, он силён в чувствах, таких как дружба и любовь. Он поможет тебе скрыть взгляд. Полагаю, он и заставил тебя ощутить сейчас боль при виде того образа…

— Хотите сказать, вы видели всё, что видела я? — нахмурилась Гермиона, убирая с лица окровавленный платок.

— Разумеется. Я вырывала всё, что прочно засело в твоих чертогах. Ты же не хочешь, чтобы тебя видели насквозь тогда, когда этого не нужно?

— И как? Получилось?

— Это не быстрая задача, золотце. Мне нужно заниматься с тобой не меньше, чем месяц. Может быть, больше. Я не могу заниматься с тобой каждый день — если на тебя так действует Амон-Рух, то не больше двух раз в неделю.

— Мне теперь всегда носить этот… амулет? — опустив на него взгляд, поинтересовалась Гермиона.

— Если хочешь жить — настоятельно рекомендую.

Гермиона поджала губы и посмотрела в сторону. Взгляду бросилось окно, за которым стояла темнота.

— Сколько сейчас времени? Почему так темно?

— Мы занимались четыре часа, деточка, — жеманно улыбнулась Марта, опустив веки, затем взялась за чётки и принялась перебирать их пальцами.

Сказать, что Гермиона изумилась, значило ничего не сказать. Она не заметила, как пролетело время, и только сейчас почувствовала голод. Марта позвала её на ужин, после которого пригласила в свою комнату, где занималась какими-то проектами — или что это было?

— О чём вы пишете? — полюбопытствовала Гермиона, разглядывая записи, в которых было множество перечёркнутых предложений, а некоторые, наоборот, жирно выделены.

— Я изучаю себя и строение мироздания. Записываю на бумагах, — ответила ведьма, перекладывая какие-то амулеты и драгоценности из шкатулки в другую.

— Вы пишете книги? — взяв в ладони и раскрыв толстый фолиант с жёлтыми страницами, в которых наполовину было всё исписано рукой, спросила Гермиона, невольно нахмурившись, вчитываясь в предложения.

— Я не сдаю их в печать: моё видение — это только моё видение, и никого я не смогу переубедить, провозгласив это как фундамент очередной библии или трактат о психологии.

— Вы не думаете о других — я уверена, нашлись бы сторонники, которые с интересом разделили бы ваши взгляды на устройство мира и человека.

— А зачем? У меня нет цели делиться этим ради того, чтобы моё видение разделяли.

— Но-о… вы даже не позволяете остальным посмотреть на мир другими глазами! Чем вам не нравится цель: чтобы другие нашли в этом истину и это помогало бы им жить?

— Каждому уготовано то, что он выбирает, а я не возьму на себя ответственность за то, чтобы даже горстка людей выбирала те пути в своей паутине, которые станут избранными из-за моих решений, — сухо отозвалась ведьма, быстрее перекладывая цепочки и безделушки в шкатулку — её глаза затуманились, словно она опять впала в неестественную для человека среду, после чего более мягко продолжила: — Я не безответственный человек, а всего лишь понимаю, насколько влиятельна информация, которую я могу внести в массы. Жизнь человека изменится, но знание о структуре мира, как и о внутреннем строении личности, не изменят суть его нахождения здесь. Он всё равно не увидит паутину жизни, не поймёт закономерность её существа, не сможет пользоваться знаниями.

— В последнем случае я с вами не согласна, — покачала головой Гермиона. — Чем лучше мы себя узнаём, тем легче и правильнее выбираем, как вы говорите, пути.

— Легче при поддержке чего-то того, о чём сами не знаем, но верим в это. Только из-за веры. Но правильно ли? Кто может об этом судить?

Ведьма подняла туманный взгляд на Гермиону и перестала перебирать шкатулки.

— Если человеку легче — это уже более правильный путь.

— Лёгкость пути не всегда говорит о том, что он правильный. Правильного ничего нет. Есть только истина, которая заключается в закономерности строения, её физических и не физических проявлениях — это сама паутина, созданная и готовая к использованию. А решение человека нельзя назвать правильным. Выбор всегда предполагает что-то лучшее или, наоборот, худшее, но лучшая жизнь не делает жизнь правильной. Всё относительно, и эта относительность зависит только от восприятия мира. Не каждая помощь является помощью, ибо некоторые здесь не для того, чтобы помогать другим. Помощь от чистого сердца может загубить. Потому нельзя назвать помощь тем, что будет правильным.

Гермиона поджала губы и задумалась.

— Считаете, что вы не созданы помогать другим?

— Наоборот, золотце, — мягко улыбнулась Марта, сложив руки перед собой. — Но я не готова взять ответственность за то, что может для кого-то оказаться губительным. Мне легче жить, зная, что я не влияю ни хорошо, ни плохо ни на кого.

— Называйте это для себя выбранной кем-то судьбой, — не унималась Гермиона. — Не вы же заставляете выбирать других: верить вам или нет.

— Есть обратная сторона у каждого печатного издания, а тем более, издания, носящего в себе никем не доказанную мысль — критика.

— Вы её боитесь?

— Я не считаю её уместной, иначе это спор, а споры в подобных вопросах бессмысленны.

— Тогда игнорируйте!

Ведьма поджала багровые губы, а спустя минуту жеманно улыбнулась.

— Я помогаю тем, кто действительно хочет от меня получить помощь. В противном случае, не вижу в этом смысла. Нет вопроса — не будет ответа. Подобная закономерность не способна навредить, ибо не я помогла в этом случае выбрать тот путь, который решил пройти человек.

— Но если я спрошу вас — очень сильно попрошу! Если я попрошу вас рассказать мне о том, что вы видите обо мне, вы расскажете? — Гермиона отложила книгу и подошла ближе к ведьме, внимательно заглядывая в её туманные глаза.

— А зачем тебе это? Спроси у себя.

— Я в неведении. Я слишком долго оставалась в роли игрушки в руках кукловода. Сейчас же я вольна решать сама и вольна влиять на других.

— Вкус вседозволенности опьяняет, но не всегда приводит к тому, что ты называешь «лучшее».

— Не думаете ли вы, что я желаю только худшего?

— Напротив. Иначе я бы не стремилась тебе помочь. Однако напомню, почему я не рассказываю о возможных путях: чаще всего после этого люди невольно выбирают то, от чего бегут.

— Но вы можете объяснить мне, и тогда я буду осторожна в своих решениях!

— Скажи мне, деточка, почему ты веришь мне?

Гермиона приоткрыла рот, чтобы ответить, но тут же захлопнула, задумавшись.

— Наверное… наверное, вы говорите то, что нравится моему восприятию. Я нахожу ваши изречения разумными и… они просто мне ближе, — наконец задумчиво произнесла она.

— Ты веришь всему, что я говорю? По виду, ты хороший скептик и вряд ли когда-то верила волшебникам, что способны пролить свет на будущее.

— Да, вы правы, но именно вам мне хочется верить.

— Тогда верь мне и здесь, золотце, — тепло и с чувством заговорила ведьма, подавшись ближе к Гермионе и мягко взяв её ладонь. — Тебе не нужно знать то, что может тебя поджидать.

Гермиона опустила глаза вниз и слабо кивнула, шепнув:

— Верю.

***</p>

Гермиона полностью изучила пергаменты, исписанные Риддлом, и нередко бралась их перечитывать, напоминая себе о цели, ради которой здесь оказалась. Каждый день она вбивала себе в голову, что обязана выполнить возложенную на неё задачу, а предсказание Марты о том, что она способна вернуть себе утерянную часть души и вложенные в неё чувства, подначивали Гермиону на любые действия, способные помочь в её деле. Каждое утро она просыпалась полной энергии, готовой к любым задачам, что ставила перед ней ведьма.

Первые три недели она ужасно страдала от сеансов с Мартой, каждый раз приходя в себя с полным ртом крови и запёкшихся сгустков, что подступали к горлу. Ведьма объясняла это тем, что в ней скопилось слишком много скорби, утраты и прочей грязи, отравляющей и без того разорванную душу. Запёкшаяся кровь являлась в представлении Гермионы физическим воплощением пепла, которым был завален весь кратер выжженной души, и подтверждала эту догадку тем, что ей с каждым разом становилось лучше. Она радовалась, что могла испытывать душевную боль при виде образа Риддла в своём воображении — находясь в непонятном ей трансе, она могла ощущать и чувствовать всё то, что ей когда-то пришлось пережить, — и, поняв это, жадно пользовалась возможностью снова испытать, не обращая внимания на то, что после этого захлёбывалась в жиже крови.

Ведьма хвалила её за такую отдачу, уверяя, что подобные жертвы лишь убыстряют процесс выставления блоков в сознании, чтобы в дальнейшем никто не смог увидеть то, что ей пока следует скрыть. Она не только возводила опоры над воспоминаниями Гермионы, но и очищала ей разум, позволяя мыслить свободно и рассудительно. С утра они проводили время в беседах, ближе к обеду обязательно совершали прогулку по набережным каналов, а после приёма пищи проводили сеанс или обсуждали записи ведьмы, которые та позволила прочитать Гермионе. Она так увлеклась изучением мировоззрения Марты, что каждый день, как приставучий ребёнок, пересказывала о прочитанном и просила комментарий на тот или иной счёт.

Гермиона давно не чувствовала себя настолько заинтересованной. Перечитывание пятнадцатого пергамента Тома и записи Марты с дальнейшими пояснениями заставляли её жить и неуклонно думать о предстоящих свершениях. Вспомнив в один из вечеров об Астрид, Гермиона твёрдо себе сказала, что сделает всё возможное для того, чтобы Том потерял в ней ценность. Он сам должен отказаться от неё, оставив девчонку в покое.

И все её действия помогали уверовать в то, что она обязательно сможет когда-то чувствовать. Боль во время работы с Мартой лишь разжигала в ней страстное желание всё чувствовать и знать, что пережитое было прожито не зря и этому имеет место быть в её груди, пусть сейчас ничего из этого её не трогает.

С того вечера ни одна кукла, висящая над изголовьем Гермионы, не открыла глаз, представляясь теми же крестиками, что и были первоначально. Ни один сон не тревожил сознание Гермионы. Поняв намёк Горбуна на то, чтобы она по ночам спала, а не сидела до полуночи за книгами, та перестала слышать постоянные шорохи и пугающее шарканье тапочек эльфа, которое в ночи звучало слишком тревожно и угрожающе. И даже дух деда, повадившийся первые две недели будить Гермиону по ночам, успокоился, оставив её комнату в покое.

Кукла Амон-Рух, божество, о котором чуть подробнее рассказала Марта за одним из ужинов, действовала на неё успокаивающе, и Гермионе казалось, слово она как раз и подталкивала её невольно доставать пергаменты Тома, чтобы перечитать и явить тень умерших воспоминаний, оживляя их в воображении и заставляя предчувствовать образ пережитых страниц календаря. Более того, на семнадцатый день в гостях у ведьмы она заметила, как блеск чёрных глаз перестал выглядеть таким диким и пугающим, и она точно была уверена, что это не из-за привычки смотреть на себя в отражение. Тьма, струящаяся из глаз, действительно смягчилась и приобрела более сносную форму. И пусть от неё по-прежнему с первого раза отворачивались прохожие, но это заставило их, наоборот, оборачиваться снова и пытаться разгадать, в чём секрет увиденного, а не шарахаться основательно, как это было ранее.

Спустя месяц Гермиона поняла, что Марта была очень наблюдательной, но до неприличия молчаливой — она завела разговор о поведении незнакомцев в отношении Гермионы и с какой-то печалью в голосе подвела итог.

— Кажется, ты выбрала путь мученика, деточка.

— Что вы имеете в виду? — безмятежно поинтересовалась Гермиона, собирая пушистые ухоженные пряди волос над головой.

— Амон-Рух должен был избавить тебя от этого, но он, наоборот, поддерживает твой мрак в глазах.

— Они стали выглядеть лучше, разве нет? Да и люди, хоть обращают внимание, но не роняют свои вещи или не отшатываются, как от живого мертвеца, — пожала плечами Гермиона, потянувшись к кружке с молоком.

— Верно. Выглядишь лучше, — кивнула Марта, теребя чётки. — И притягиваешь.

Гермиона хотела получить объяснений, но уже успела привыкнуть к тому, что ведьма не рассказывает того, чего сама ещё не понимает или не решает, что ей следует об этом знать. Прикусив язык, она продолжала пить молоко, забыв о том, что любит кофе.

По истечении второго месяца у Гермионы совсем перестала бежать кровь из глотки, и Марта уверяла, что это хороший результат. Она приучила её жить по распорядку, питаться три раза в день и на ночь не отказывать себе в горстке конфет, заверив, что сладкое позволяет спокойно спать, а на утро чувствовать себя активной.

— Шоколад успокаивает нервы, — твердила она, наблюдая, как Горбун наполняет расставленные по всему дому вазочки с конфетами.

— От шоколада можно потолстеть, — с усмешкой заметила Гермиона.

— Тебе это не грозит, если пьёшь каждый день молоко, — улыбнулась ведьма.

Хотя Гермиона ни разу не замечала, чтобы ведьма сама притронулась к сладкому.

В августе погода стала холодать — осень в Ленинграде наступала раньше, чем где-либо ещё. Почти каждый день сокрушался с неба мелкий дождь, а то и ливневый. Марта стала водить её по утрам на прогулку вместо обеденного времени — они ловили влагу, не видя её глазами, но чётко ощущая кожей ладоней и лица.

Было странным то, что Марта практически не ходила по магическим кварталам города, предпочитая им обычные магловские улочки, по которым шастал простой народ. Гермиона перестала читать газеты, согласившись с ведьмой, что правды в прессе не так уж и много. Развлечений в послевоенное время, как поняла Гермиона, не было: город переживал самую настоящую разруху после блокады. Единственным увеселением, как для магов, так и для маглов, был футбол, который проводился даже в годы войны, дабы поддержать дух сопротивляющегося народа, и один из матчей вместе с Мартой Гермиона посетила, наполнившись сильными возбуждёнными эмоциями.

К концу августа Марта объявила, что практически закончила работать с сознанием Гермионы, после чего тут же сообщила, что хочет сводить далеко за город, на прогулку, заверив, что такой поход закрепит все уроки, полученные Гермионой в проживании бок о бок с ней.

На рассвете, когда солнце ещё только показывалось заливистой оранжевой полоской над горизонтом, Марта трансгрессировала её на окраину заброшенного села, и повела по пустым заросшим травой улочкам, по сторонам которых глубоко в землю уходили ветхие заброшенные деревянные постройки, стремящиеся потонуть в обросшей высокой траве и сровняться с дорожной пылью.

Они обошли небольшую деревушку в тишине, внимательно разглядывая окрестности, а позднее вышли к заброшенной дороге, ведущей в далеко стоящий лес, шелестящий пожелтевшими листьями. Полоса на горизонте так и исчезла, не явив солнце, а небо всё сильнее затягивалось мрачными тучами, быстро настигая двух волшебниц, одиноко прохаживающихся по заросшей дороге. Если биологические часы не подводили Гермиону, то уже должен быть обед, но она даже не испытывала усталость.

Они то молчали, то о чём-то разговаривали, поддерживая умиротворяющую атмосферу, в которой Гермиона ощущала себя невероятно спокойно и собранно. Ей казалось, это место было каким-то волшебным, отделённым от всего мира, и заставило забыть обо всём, что только приходило за эти месяцы Гермионе в голову. Тревожность полностью покинула её, и Марта объяснила, что это место превосходно очищает разум, просветляя и обнажая человеку его суть, а далее позволяет восхититься собой таким, какой ты есть.

Проходя ближе к лесу, Марта повела её по тропинке, которая уводила в сторону от леса, и Гермиона посмотрела вперёд, различив там высоко поднимающиеся деревянные кресты, как вдруг до неё дошло:

— Это же то самое место, что изображено на картинах в гостиной!

Марта мягко улыбнулась, перебирая чётки в левой руке, и посмотрела вдаль.

Они подошли к кладбищу, которое даже кладбищем назвать язык не повернётся — здесь не было никаких изгородей, а лишь местами обвалившиеся холмы, возле которых были вкопаны во влажную землю гниющие деревянные кресты.

— Здесь покоится мой прадед, — заговорила Марта, ступая по влажной земле, на что сама Гермиона не решалась, боясь провалиться в опустевшую почву, которая и так под ногами была слишком мягкой и болотистой.

— Судя по месту, очень давно, — тихо прошептала Гермиона, наблюдая за тем, как Марта обошла один почти провалившийся холм, подошла к кресту и положила к его подступу откуда-то появившиеся две живые белые гвоздики.

Когда Марта выпрямилась, закаркали сидящие на крестах вороны, поднялись ввысь и закружили над их головами, словно кликая кого-то в воцарившемся от огромных антрацитовых туч мраке. Гермиона завороженно подняла голову к облакам и обратила внимание, как среди них медленно появлялся просвет, выпустивший блёклый дневной луч на травянистое поле вдалеке.

Она невольно улыбнулась, ощутив ещё большее умиротворение в этом месте, подставляя лицо поднявшемуся враз ветру, и тихо прошептала:

— Вы меня околдовали, Марта.

— Это был только твой выбор, золотце. Прими его достойно, — подходя к Гермионе, отозвалась ведьма, взяла её за руку и повела обратно к тропинке, ведущей с кладбища.

Гермиона запомнила это место на всю свою жизнь.

— Нам пора вернуться. Сегодня вечером у нас гости.

***</p>

Гермиона сидела в гостиной и читала очередные записи Марты, когда услышала шум в парадной. Медленно отложив от себя книгу и невольно бросив взгляд на икону, висящую в углу, она поднялась из кресла, поправила мантию и прошла в маленькую комнату, дверь из которой вела в коридор. Приоткрыв её, Гермиона выглянула наружу и заметила проходящего мимо Горбуна.

— Горбун! — шепнула ему она. — Это хозяйка пришла?

— Любимая хозяйка дома. Это её Тоша пришёл в гости, — с поклоном при упоминании хозяйки отозвался он.

Гермиона закусила губу, вышла полностью в коридор и засеменила за эльфом. Она остановилась у перил, в то время как эльф направился вниз по лестнице, чтобы встретить гостя.

В прихожей показался волшебник со шляпой на голове. Он медленно принялся снимать перчатки и расстёгивать чёрное пальто, а после вцепился за обнажившиеся белоснежные манжеты, аккуратно поправляя их. Подняв голову, он посмотрел на Гермиону и показал ей лукавую улыбку, а затем обратил внимание на подошедшего к нему эльфа и принялся разуваться.

— Привет, Горбун. Принёс мне мои тапочки?

Горбун с поклоном поставил тапочки перед волшебником и выпрямился.

— Рад видеть, маленький хозяин. Проходите, скоро наступит ночь, а вы обязаны отдохнуть с дороги.

Гермиона проследила за тем, как волшебник переобулся, поднялся по лестнице и предстал перед ней, снимая пальто и отдавая его эльфу.

— Добрый вечер, Антонин, — поздоровалась она, отойдя от перил и выпрямившись.

— Рад видеть, — улыбнулся он, пристально заглядывая той в глаза. — Смотрю, путешествие пошло вам на пользу.

— Вы о моих глазах?..

— Они… они у вас прекрасны, — глухо, будто не своим голосом отозвался Антонин, но в следующее мгновение отвернулся.

Гермиона не сочла это за комплимент, глядя на реакцию собеседника, но нашлась, что следует разговор перевести в другое русло.

— Полагаю, у вас много новостей скопилось за период моего отсутствия?

— Более чем, — хмуро отозвался Долохов и направился за Горбуном, который поманил гостя идти за ним.

— Тогда… тогда поговорим об этом завтра, да? Ночью нужно спать, — шепнула Гермиона, остановившись у двери, ведущей в её комнату.

Тот кивнул и последовал дальше по коридору за эльфом.

***</p>

Гермиона погасила свечи и в темноте лежала и рассматривала неподвижных кукол над головой, настраиваясь на сон, как вдруг за дверью что-то заскрипело, а после послышался глухой тихий стук.

Она подняла голову с подушек, отложила от себя кучу шерстяных одеял и уставилась на очертания двери.

Глухой тихий стук послышался ещё раз, и Гермиона шепнула:

— Заходи.

Дверь приоткрылась, и в комнату вошёл высокий силуэт, прошёл к её кровати и присел на край.

— Ты не против, что я потревожил тебя? — прошептал Антонин, отодвигая кучу одеял.

Гермиона выпрямилась, подоткнув под себя одеяла, сложила под ними ладони на коленки и уставилась в лицо ночному гостю, разглядывая поблёскивающие в темноте от слабого света, струящегося из окна, глаза.

— Нет, — шепнула она.

— Перешагнуть порог твоей комнаты ночью считаю равносильным тому, что в этот момент перешагнул порог нашей субординации, — со смешком заметил Антонин, склонив голову вбок, пристально глядя на Гермиону в ответ.

— В моём времени это было глупостями, — отмахнулась та.

— Но не здесь, — заметил тот, вздохнул и более возбуждённо продолжил: — Ну, рассказывай. Как дела?

— Пожила в Бостоне, изучила весь штат, побывала даже в Ильвермони…

— О-о, а это прекрасно. Хороший подход к делу, — одобрил тот, кивнув.

— Поговорила с замдиректора, познакомилась с некоторыми учителями, осмотрела окрестности и сам замок… ничего нет лучше, чем Хогвартс, — заключила со смешком та.

Антонин поддержал её смешок и посмотрел на комнату.

— Хорошо, а здесь ты как? Бабуля сказала, вы закончили.

— Знаешь, поначалу было тяжело — нужно было привыкнуть ко всяким… странностям. А теперь даже уезжать никуда не хочется.

— Признайся, тебе понравился Горбун, — быстро проговорил Антонин и захихикал.

— Это меньшее, что могло понравиться, — мягко ответила Гермиона, тоже оглядев в темноте обстановку. — Но Горбун интересный домовой эльф.

— Держу пари, первые дни ты не могла из-за его шарканья спокойно спать по ночам.

— И такое было, — усмехнулась Гермиона, посмотрев на Антонина. — Скорее, не давал мне спать твой дед.

— О-о-о… — протянул тот с пониманием. — Они оба любят по всему дому ночью играться.

— Горбун — старик! Куда ему играться?

— У них свои игры: дед прячется, а тот постоянно ищет его и зовёт в подвал, чтобы потом выть.

— Что? Выть? — не поняла Гермиона. — Не слышала ничего подобного.

— Ты просто в подвал не спускалась, — усмехнулся тот и выпрямился. — Но я знаю, как достать деда. Хочешь, покажу?

— Н-нет, — покачала головой Гермиона, слегка отпрянув. — Я и так более-менее привыкла к этим… играм эльфа и деда.

— Зря. В детстве я его хорошо доставал.

— Ты знал деда? — поинтересовалась Гермиона.

— Нет. Марта мне не родная бабуля, а внучатая. Её мужа я не застал, но когда была жива моя родная бабка, она рассказывала, что дед был лесником. Они жили в селе, и там он успел запугать весь народ…

— Что значит запугать?

— Ну-у… на него напала дурь, на какое-то проклятье наткнулся в лесу. И с тех пор он стал вырезать по ночам людей в их кроватях. Там жили маглы, не было ни одного волшебника, а Марта скрывала его ото всех, пыталась ему помочь, но, сама понимаешь, рано или поздно его бы сцапали. Жители покидали село, оно пустело, в итоге Марта перебралась в город и запрятала деда в подвале, где он и умер. Вот, теперь ходит по ночам, играется с Горбуном, успокоиться не может. Воет как когда-то из-за того, что его не выпускали оттуда при жизни.

Гермиона нахмурилась, ярко представляя услышанную историю: сначала как какой-то дед по ночам бродил по домам и убивал людей в постелях, а затем как он был заперт в подвале и выл.

Она вздрогнула и ощутила лёгкий испуг.

— А снять проклятье не могли?

— Не-а, — легко отозвался Антонин, вытянув ноги и просунув в карман ладонь, чтобы достать сигарету.

— Странная у тебя семья, — протянула Гермиона, посмотрев на висящих над ней кукол.

— К этому привыкаешь, — отмахнулся тот и подкурил сигарету.

— Давай лучше в окно? — шепнула Гермиона, недовольно взглянув на Антонина, который тут же поднялся с кровати и прошёл к оконной раме, чтобы открыть её.

Гермиона поднялась следом, поправив домашний халат, достала сигарету и подошла к окну, чтобы присоединиться. В тишине они некоторое время курили, глядя на опустившуюся на город ночь, после чего Антонин выбросил окурок через окно и заговорил:

— Я чего пришёл так поздно. У меня много новостей, и, мне кажется, ты должна услышать об этом как можно скорее.

— Что-то случилось? — напряглась та, заглядывая в глаза собеседнику.

— Не то чтобы случилось. Но ты должна об этом знать.

— О чём же? — затаив дыхание и выпустив дым изо рта, тихо шепнула Гермиона.

— Августус прошлой ночью сообщил, что на Риддла объявлена охота. Он сильно заручился поддержкой местных аристократов, и Министерству это не нравится.

— И… что это значит?

— А то, что, кажется, начинается война интересов, и каждый из нас теперь в опасности.