Глава 6. Как в страшной сказке (1/2)

Гермиона выпила второй стакан молока, съела ещё две конфеты и откинулась на спинку кресла, принявшись внимательно изучать небольшую гостиную. Сначала взгляд зацепился за полотна картин, на которых были изображены очаровательные пейзажи осени в сёлах с деревянными домами и изгородями — золотистые листья на деревьях медленно в красивом танце опадали на края рамы, стелясь на пожухлой траве, временами поднимаясь беззвучным ветром, нагонявшим тяжёлые тучи над деревянными постройками, грозясь пролиться холодным дождём. Гермиона удивилась, как стилистически похожи были эти картины, отражавшие одно и то же состояние природы, а, пронаблюдав за ними несколько минут, поняла, что это куски одного и того же места, как круговая панорама местности. Вся комната была увешана этими картинами, отражавшими каждую сторону окрестности окраины села, где с одной стороны виднелись уходящие вдаль дома, а с другой — раскинувшийся берёзовый лес, к которому вела просёлочная дорога, только чуть левее, где-то в поле, возвышались кресты, а в небе низко кружили вороны.

И только в самом углу висела небольшая картина, на которой неподвижно был изображён лик мужчины с венцом над головой, держащий перед собой православный крест.

Гермиона поднялась из кресла, медленно прошагала к углу комнаты, чтобы внимательно рассмотреть икону, как вдруг за спиной раздался грубый шёпот на незнакомом языке. Она тут же обернулась, стала вглядываться в полумрак комнаты, но никого не увидела, после чего медленно отвернулась к иконе и спустя несколько мгновений опять услышала шёпот.

Кругом опять никого нет, и всё замолкло.

— Кто здесь? — прошептала Гермиона, медленно отходя от иконы, разглядывая углы гостиной, выискивая какие-нибудь скрытые двери.

Никто не откликнулся. Она обогнула кресла и столик, посмотрела себе под ноги, рассмотрела узорчатый рисунок толстого тёмно-багрового ковра и подняла голову к потолку.

За спиной раздался глухой стук, от неожиданности которого Гермиона тут же обернулась и наконец увидела живое существо — горбатый эльф стоял на пороге и манил её пальцами, шепча:

— Идите за мной, сударыня. Вы насытились немного? На ночь много есть нельзя — кошмары сниться будут…

Гермиона ощутила себя до неприличия странно: у эльфа был другой тон голоса — не тот, что она недавно слышала, пока рассматривала икону, — он говорил так ласково и тягуче, как сладкий мёд, вытекающий из банки в чашку, только почему-то это вводило не в располагающее к домовику состояние, а, наоборот, заставляло чувствовать себя тревожно. Он активно манил пальцами, глядя исподлобья ей в глаза так пристально, отчего Гермионе показалось, что с её взглядом всё в порядке. Неужто он тоже слепой, как его хозяйка?

Ей хотелось усмехнуться, но было совсем не смешно от странных чувств, подступающих к разуму, похожих на испуг.

Она неуверенно пересекла комнату, подошла к эльфу, который тут же развернулся и, сильнее сгорбившись, засеменил по коридорчику, ведущему в комнатку, где её ранее встречала Марта, а после они вышли в сумеречный коридор со множеством дверей.

— Я подогрел вам постель, сударыня, — елейно заговорил эльф. — Вам будет тепло и уютно, почувствуете себя как в детстве, обещаю. Вы любите конфеты? Я поставил чашечку, если вдруг проголодаетесь… На ночь много есть нельзя, иначе беспокойно будете спать…

Гермиона молча слушала скрежет эльфа и даже не знала, что ответить, да и стоит ли что-то отвечать? Внимательно всматриваясь в мягкую темноту дома, она следовала за эльфом, по дороге обращая внимание на голые стены и одинаковые деревянные двери, в темноте больше похожие на чёрные пятна, чем на вход в какую-то комнату.

— …я всегда беспокоюсь о том, чтобы гостям было уютно. Вам уютно, сударыня? По ночам нужно спать. Вам нужно отдыхать. Ночь не для людей…

Наконец эльф замолчал, остановился, дверь перед ним сама собой медленно открылась, после чего он зашёл внутрь, и включился тёплый свет. Гермиона неуверенно перешагнула порог и быстро осмотрелась, пока эльф подходил к застланной множеством одеял кровати, продолжая шептать:

— Ночью нужно спать, сударыня. Отдыхайте — постель тёплая. Быстро уснёте…

В маленькой комнатке стоял небольшой стол, все стены уставлены тёмными дубовыми шкафами, а пол полностью застлан мягким толстым тёмно-коричневым ковром. У мягкой высокой кровати была прикроватная тумбочка, на которой стояла чашка с конфетами, а над ложем висел огромный ковёр вдоль стены, рюшки от которого свисали к полу. Гермиона почувствовала себя ещё более странно, чем прежде — подобное убранство комнаты ей в жизни не доводилось видеть даже на картинках.

На глаза бросилась странная вещица, висящая над изголовьем кровати, — Гермиона глухо прошла по ковру, внимательно присмотрелась к безделушке, и с непониманием спросила:

— Что это?

Эльф немного выпрямился, проковыляв к гостье, задрал голову над высокой кроватью и задумчиво посмотрел на маленьких тряпичных кукол, у которых вместо глаз были крестики, а мягкие крохотные ручки расправлены в стороны и от них к двум перекрещенным палкам уходили тонкие вязальные красные нитки. Гермионе показалось, что эти маленькие куколки словно страдали, подвешенные к кресту за нитки, едва заметно покачиваясь в воздухе.

— Это то, что позволит вам крепко спать, сударыня.

— Почему у них… перечёркнуты глаза? — сдвинув брови, та озвучила мысль вслух.

— Чтобы они не видели того, кто спит на этой кровати.

Гермиона выгнула бровь, шумно выдохнула, словно собираясь с мыслями, после чего повернулась к эльфу и уже хотела поблагодарить за комнату, как того уже не было — он словно испарился в воздухе, только почему-то не было хлопка.

Повернувшись снова к крохотным, будто измученным куклам, Гермиона уставилась на них, взявшись внимательно разглядывать их пёстрые одежды. У одной куклы было слишком измученное лицо — улыбка совсем сползла к скулам, и по выражению лица казалось, она вот-вот заплачет. Две другие куклы были с полосой вместо губ, а, присмотревшись, Гермиона увидела, что рты у них зашиты белыми стежками. У четвёртой куклы на лице была безобразная улыбка, похожая на злостную насмешку, а вместо крестиков глаза угрожающе блестели в темноте.

Гермионе показалось, что она поймала обращённый на неё взгляд куклы, полный злорадства и смеха, потому резко отшатнулась и отошла от кровати. Ладонь машинально потянулась к прикроватной тумбочке, пальцы схватили конфету, избавили от шелестящей обёртки и положили сладость в рот.

От шоколадного вкуса стало немного легче.

Прожевав конфету и бросив фантик на тумбу, Гермиона тяжело вздохнула, выложила сумку на кровать и сама плюхнулась на неё, чувствуя под собой толстый слой кучи шерстяных одеял.

В комнате было прохладно — казалось, откуда-то шёл сквозняк, но кровать действительно была мягкой и очень тёплой, чем притягивала к себе, чтобы рухнуть головой на стопку подушек, спрятаться под шерстью, закрыть глаза и уснуть. Кое-как преодолев слабость, Гермиона снова поднялась, заметила дверь, ведущую куда-то из комнаты, и подумала, что это, может быть, ванная комната.

Она не ошиблась, заглянув внутрь, потому, смахнув сильную усталость, умылась, сняла с себя выходную одежду, сменив её на домашнюю, расчесала волосы гребнем, заплела волосы в косу и вышла обратно в комнату.

На глаза тут же бросились куклы, которые успели сменить своё положение — три куклы отвернулись, а четвёртая, что ранее одарила Гермиону насмешливым взором, смотрела прямо на неё и кривила тонкие губы, замершие в глумливой улыбке. Прикрыв на несколько секунд глаза, Гермиона тряхнула головой, отгоняя разыгравшееся воображение, подошла к кровати, осторожно прикоснулась к кукле и отвернула её к стене, из-за чего противоположная ей — та, что с измученным лицом, — повернулась. Хоть и было странно смотреть на неестественно сползшие уголки губ с лица и кресты вместо глаз, но это было лучше, чем та, что как будто пристально следила за ней.

Съев ещё одну конфету, Гермиона принялась ворошить свою сумку, выкладывая из неё несколько книг, газет, и добралась наконец до скреплённых заклинанием пергаментов, которые Антонин прислал ей ещё в Берлине. Выложив их на кровать, она палочкой сняла заклинание, и свёрнутые бумаги с шелестящим щелчком тут же расправились.

Их было пятнадцать штук — последний пергамент выглядел слишком неряшливо, словно кто-то его сминал сотню раз и сотню раз расправлял, из-за чего чернила на нём были немного смазаны и подтёрты. В глаза сразу же бросились угловатые небольшие буквы, некоторые острые концы которых высоко уходили вверх или вниз. Гермиона притянула к себе сначала последний пергамент, бегло пробежавшись по написанному, затем бросила его и взялась за самый первый, который был исписан лишь наполовину в сравнении с предыдущим.

Забравшись на высокую кровать, выправив два шерстяных одеяла, она накинула их на себя, сложила ноги по-турецки и принялась читать всё, что было написано Томом во время его петель.

Первые два пергамента не несли в себе особой информации, рассказывая лишь о том, что Том пытался обойти время и донести до самого себя, какая жизнь его ждёт впереди, только это не увенчивалось успехом, поэтому на третий раз в историю хорошо была втянута Гермиона после того, как тот понял, что она играет немаловажную роль в происходящем.

Она не заметила, насколько глубоко погрузилась в чтение на длительное время, как вдруг за спиной раздался какой-то шорох, из-за которого ей пришлось отвлечься от пергаментов и резко обернуться назад — в комнате никого не было и по-прежнему звенела тишина.

Гермиона слегка нахмурилась, повернулась к пергаментам и подняла глаза на висящих кукол: две с зашитыми ртами уже были повёрнуты в ней лицом, а страдающая болталась спиной. Отведя от них взор, она снова погрузилась в чтение, однако через несколько минут опять раздались шорохи, только в этот раз Гермиона не торопилась оборачиваться, а лишь подняла взгляд на кукол и проследила за тем, как та, что с искажённой в насмешке улыбкой, медленно повернулась к ней лицом. Шорохи продолжали нарушать покой комнаты, и Гермиона осторожно отложила от себя пергаменты, выпрямила спину и медленно стала поворачиваться к входной двери, словно боясь спугнуть шум.

Шум не заглох, хотя та успела полностью осмотреть обстановку, из чего сделала вывод, что шелестящие звуки раздаются за дверью либо самой комнаты, либо ванной. Глубоко вздохнув и протерев слипающиеся от усталости глаза, Гермиона вернулась к записям Тома, остановившись на моменте пятой петли, где вместо неё диадему нашла Луна Лавгуд. Печальная история и судьба, постигшая юную волшебницу, немного тронула тенью сочувствия, которое прикоснулось к коже на руках, но не коснулось груди, чтобы действительно испытать сострадание к постигшей её участи. Гермиона вспомнила Луну — её белокурые густые волосы и выразительные глаза, её чудаковатую манеру вести себя и нести странную чушь о невидимых существах, только сейчас ей почему-то захотелось поверить, что девушка реально что-то видела, чего другие не могли узреть. Том высмеивал её слабость и желание видеть во всём доброе и тёплое; она была очень ласково настроена к нему, беспрекословно выполняла его указы, завороженно вслушивалась в его рассказы, сама много говорила о странных вещах и признавалась ему в привязанности. Только почему-то её настроение резко изменилось и превратилось в необычайную для неё раздражительность и даже ненависть. В пергаменте Том написал, что она убила Малфоя, застав его врасплох в Выручай-комнате, а после покончила с собой, где и застал их мёртвые тела Риддл.

Это немного нагнетало, но ещё больше нагнетало то, что за дверями шум усилился, давя на и без того уставший разум — что там шумит?!

Гермиона откинула от себя одеяла, бросила беглый взор на кукол, которые уже вчетвером были повёрнуты к ней лицом, поднялась с кровати и подошла к двери, прислушиваясь.

Шорох стих, но стоило ей отойти от двери, как снова возобновился, что ужасно начало нервировать и ещё больше разжигать тревожность в груди. Замерев у дверей, Гермиона выждала несколько секунд и осторожно прокралась к ванной комнате, приложила голову к косяку, вслушиваясь в шум.

Звук раздавался из ванной комнаты!

Резко схватившись за ручку, она распахнула дверь, но никого там не увидела.

Может быть, ей всё это лишь кажется?

Гермиона оставила дверь открытой, сама прошла к тумбочке, взяла конфету, на ходу раскрыла её и положила в рот, устраиваясь обратно на кровати. Просидев в воцарившейся тишине ещё минуту, она успокоилась, взяла пергамент и продолжила читать.

В шестом пергаменте она вычитала, как Том принялся нещадно издеваться над ней, потому что Гермиона ни за что не соглашалась выполнять его указания, каждый раз скалясь, огрызаясь и ведя себя как идиотка, совсем повёрнутая на злобе и раздражении, тянувшегося из повторяющегося дня. Но вступал с ней в склоки, высмеивал на протяжении всех заметок, с довольством описывая, как ему приходилось покорять её строптивый нрав. Гермиона даже не знала, что ей следовало бы чувствовать на этот счёт, но внутри так и царила мёрзлая пустота, лишь бровь временами поднималась высоко вверх от удивления или невозможности произошедшей ситуации.

Нет, это не Том Риддл, которого она знала. Неужели он мог быть настолько жестоким, чтобы изрезать её проклятьями, пытать и палить ей кожу, накачивать какими-то зельями, туманящими рассудок, а один раз даже похитил и три дня пытал в каком-то доме, пытаясь выцепить из неё правду об уроках Дамблдора и знаниях Поттера. Он терзал её телесно, сдвинул психику своими некорректными вторжениями в её сознание и превратил в какую-то нестабильную бомбу, что готова взорваться от любой мелочи, впадая то в панику и дичайший испуг, то в несокрушимую ярость, сметающую всё на своём пути. Гермиона об этом читала с таким леденящим душу холодом, что невольно на губах прояснилась брезгливая улыбка — и это была она? Мерлин, почему она вела себя настолько настырно и безрассудно? За что она такая упрямая и глупая, чтобы не сопротивляться, а извлечь из возможного союза пользу? К тому же она отчётливо помнила, как Том на выходе из замкнутого дня позволил ей выбрать роль, которую она может играть, и как неразумно было выбрать роль жертвы, а не игрушки, что могла в дальнейшем сменить свою роль на что-то более достойное, как сейчас.

Тень отвращения подкрадывалась где-то за спиной, и, дочитав шестой пергамент, Гермиона отбросила его, посмотрела на висящих кукол и задумалась. Ей срочно нужно покурить.

Она поднялась с постели, подошла к узкому, уходящему в потолок окну, завешенному тяжёлой тёмной шторой, отодвинула её и открыла раму, запуская в прохладную комнату воздух глубокой ночи, укрывшей видимую часть города, узкие улочки которой были видны из её комнаты. Она достала из сумки сигарету и мундштук, подкурила, глубоко затянулась дымом и выпустила за окно, посмотрев на фонари, с теплом мерцающие жёлтым светом, освещая ближайший переулок. Кругом стояла умиротворяющая тишина, лишь где-то вдалеке что-то тихо звенело, а присмотревшись к темноте, Гермиона стала замечать вдалеке прохожих, что направлялись по своим каким-то делам в ночи.

Выкурив сигарету и захлопнув окно, Гермиона задвинула штору, повернулась к постели, зажмурив глаза, в очередной раз сбрасывая мутную пелену, как послышалось какое-то размеренное шарканье. Звук был суховат и тут же давил на нервы, из-за чего та подошла к двери, прижимаясь к ней, однако шарканье не прекращалось, а лишь становилось ближе.

Тревожность затмила сознание Гермионы; она скосила глаза на кукол, которые принялись кружиться вокруг своей оси, и затаила дыхание, предчувствуя что-то неприятное и пугающее. Когда шарканье было слишком близко к ней — раздалось буквально под её дверью, — вдруг наступила полная тишина, которая так сильно зазвенела в ушах, что стук крови разразил разум. Она тихо вздохнула, медленно взялась за дверную ручку, а спустя несколько мгновений резко открыла свою дверь. Тёплый свет комнаты пролился на тьму коридора, но там никого не было. Гермиона вышла, огляделась по сторонам, убедившись, что никого нет, зашла в комнату и прикрыла за собой дверь, как снова раздалось шарканье под её дверью.

Стало даже как-то жутко. Что за чертовщина вечно тут шумит?

Она вытащила из кармана халата палочку, прижалась обратно к двери и принялась выжидать, когда шарканье достигнет своего пика.

Оно послышалось совсем рядом, прямо вот здесь, под дверью. Гермиона даже ощутила, как что-то невиданное ей прикоснулось к ручке с той стороны, потому тут же снова распахнула дверь, и…

Чёрт, здесь никого не было.

На палочке зажегся огонёк, и Гермиона вышла в коридор, прошлась туда-обратно, но никого не обнаружила. После она использовала заклинание на обнаружение хоть кого-то в комнате, но никого там не было. Почувствовав, как раздражение и тревога начинают драть когтями нервы, она с хлопком захлопнула дверь, быстро прошла к кровати, сложила в стопку все пергаменты, убрала их в сумку и плюхнулась на подушки. Возможно, она так сильно устала и ей следует продолжить читать завтра, что ей мерещится всякая ерунда?

Она спряталась под двумя одеялами, погасила свечи и посмотрела в потолок, заметив, как очертания четырёх кукол возвышаются прямо над её головой. Рука невольно потянулась к тумбочке с конфетами, и Гермиона зацепила одну из них, открыла и медленно положила в рот, долго пережёвывала, наблюдая за тем, как куклы снова принялись двигаться и менять своё местоположение.

Глубоко вздохнув, она опустила веки, решившись на сон, как вдруг совсем рядом послышалось шарканье. Гермиона тут же распахнула глаза, сильнее вцепилась в одеяло и неподвижно стала слушать, ощущая накатывающий в груди испуг.

С минуту звуки раздавались где-то рядом, затем замолкли, а после опять возобновились, заставляя Гермиону тревожиться до такой степени, что руки сами натянули на голову одеяло. Шарканье раздалось где-то возле кровати, и, не выдержав, она тут же сбросила с себя одеяло, пристально всматриваясь в темноту — никого не было. Только где-то из угла послышался глубокий тихий вздох, который совсем накалил Гермиону и заставил её сесть, придвинуться к куче подушек и жадно всматриваться в темноту.

— Кто здесь? — шепнула она.

Ещё один глубокий вздох послышался как-то глухо, словно не в комнате, после чего Гермиона подняла голову на нависших совсем рядом кукол, и её взгляд упал на ту, что с насмешливой злостной улыбкой опустила — чёрт, как это случилось?! — голову вниз, потому её глаза были различимы в сумраке и, кажется, злорадно блестели.

От столкновениями взглядами Гермиона резко отпрянула от кукол, отбросила от себя одеяло, вскочила с кровати и помчалась к двери. Оказавшись в коридоре, она постучалась в соседнюю дверь, надеясь, что за ней комната Марты, но в ответ была поначалу тишина, а затем снова раздалось шарканье.

Палочка ярко засветилась, рассеивая мрак. Гермиона прошла по коридору, обернулась на открытую дверь своей комнаты, убедившись, что там никого нет, затем подошла к лестнице и через перила посмотрела вниз.

Во всём доме словно никого не было.

Ощущая за спиной какое-то движение, она замерла, отчётливо слыша, как громко бьётся сердце, затем резко обернулась, направив палочку вперёд, и тихо взвизгнула, заметив, как чёрная тень пробежалась по стене и исчезла во мраке за поворотом. Не раздумывая, Гермиона бросилась к дверям, но не успела открыть ближайшую к себе, как самая дальняя по коридору отворилась и выпустила полоску тёплого света. Гермиона бегом оказалась на другой стороне, увидела Марту, облачённую в тёплый вязанный халат, и испуганно зашептала:

— Вы слышали эти звуки? Вы слышали это?! У моей комнаты и в комнате кто-то ходит!..

Марта сгорбилась, поджала бледные губы, с которых уже была стёрта багровая помада, причавкнула и скрежущим тоном гортанно произнесла:

— Горбун.

За спиной Гермионы послышался шум, из-за которого она резко обернулась и во все глаза уставилась в сумрак.

— Горбун, подойди ко мне.

Раздалось то самое шарканье, которое так сильно беспокоило Гермиону, и на свет вышел горбатый эльф.

На нём были обуты домашние тапочки.

— Я же налила тебе топлёное молоко. Почему ты тревожишь покой? — каким-то потусторонним голосом произнесла Марта, облокотившись ладонью о дверной косяк.

— Духи, моя любимая хозяйка, — отозвался с поклоном эльф.

— Опять дед расшумелся?

Гермиона нахмурилась и спросила:

— Какой дед?

— Он подался в комнату сударыни, — ответил эльф, поднимая голову.

— Какой дед? — ещё тише спросила Гермиона, переводя взгляд с хозяйки на эльфа и обратно.

— Не переживай. Мой покойный муж не привык к ночным гостям. Видимо, решил дать о себе знать. Хозяин-батюшка, успокой его и пусть выходит из комнаты. Открой ему подвал.

Эльф низко поклонился, сгорбившись настолько сильно, насколько было можно, и зашаркал по коридору к комнате Гермионы, шепча что-то на неизвестном языке себе под нос.

— Что значит ваш покойный муж? — тревожно поинтересовалась гостья.

— Он много лет ходит по дому, привязавшись ко мне. Не беспокойся, его ты не увидишь. Горбун забыл открыть подвал — он обычно там сидит с ним. Иди к себе, завтра тяжёлый день.

Гермиона медленно кивнула, хотя объяснение Марты нисколько не успокоило её. Она сделала несколько шагов и остановилась, оборачиваясь на ведьму.

— Над моей кроватью висят странные куклы. Они наблюдают за мной.

— Это ловцы кошмаров. Не обращай на них внимания.

— Одна из этих кукол словно насмехается надо мной, — выдала свою тревогу Гермиона. — У неё открыты глаза. Так и должно быть?

Ведьма нахмурилась и выпрямилась во весь рост, оттолкнувшись от дверного проёма.

— Открыты глаза? — переспросила она.

— Да, она наблюдает за мной.

Та некоторое время молчала, затем на секунду закусила краешек губы и сухо ответила:

— Иди к себе. Горбун уже уволок деда в подвал. Отдыхай.

— Это не нормально, да? — затаив дыхание, тихо спросила Гермиона, жадно вглядываясь в морщинистое лицо.

— Здесь тебе не о чем беспокоиться. Ложись спать. Утро вечера мудренее.

Гермиона обречённо вздохнула, отвернулась и направилась в свою комнату. Она забралась на высокую кровать, накинула на себя два одеяла и достала ещё одно, повернулась на бок, покосилась на замерших кукол, ни одна из которых не смотрела на неё, и закрыла глаза, мечтая быстрее провалиться в сон.

***</p>

Гермиона открыла глаза, резко подняла голову с подушки и осмотрела комнату. Было прохладно из-за приоткрытого окна, сквозь которое просвечивали лучи яркого солнца, — видимо, домовой эльф уже был здесь, раздвинул шторы и открыл форточку. На тумбочке уже стояла полная чашечка конфет, хотя перед тем, как Гермиона уснула, она точно запомнила, что та была наполовину пустая.

Вдохнув поглубже свежий воздух, Гермиона отбросила от себя одеяла, потянулась и ощутила себя хорошо выспавшейся, полной сил и до невозможности энергичной. Кажется, она спала очень крепко, и ни один сон даже не приснился ей. Она повернула голову к висящим над изголовьем куклам и обнаружила, что все четыре были однотипны: две так и остались с зашитыми ртами, а две другие тоже преобразили свои губы в ровную полосу. У той, что насмешливо глазела вчера на Гермиону, были крестики вместо глаз.

При дневном свете ей стало думаться, что все ночные происшествия просто показались её уставшему разуму.

Гермиона подошла к окну, открыла створку и с улыбкой вдохнула свежесть, напомнившую ей родные земли Британии. Над головой очень низко и быстро проплывали перистые серые облака, нагоняемые с залива, а под лучами яркого солнца она увидела, как вдалеке блестят воды канала, по мостовой которого проходили толпы людей.

Город жил, и в нём жила теперь Гермиона.

Она выкурила первую за день сигарету, умылась, переоделась из домашнего халата в простое платье, распустила кудрявые волосы и расчесала их гребнем, подошла к двери и вышла в коридор.

Он весь был залит солнечным светом и казался не таким, каким ей виделся вчера. Стены не сужали, а наоборот, всё было просторно и много места между дверями комнат. В конце было огромное высокое окно с распахнутыми шторами, через которые, как и в её комнате, просачивался свежий воздух. С другой стороны виделась лестничная площадка с красиво вырезанными перилами, уводящими на первый этаж. Подойдя к лестнице и облокотившись о перила, Гермиона взглянула вверх и увидела настоящую парадную, уводящую на третий этаж, а внизу, на первом этаже, просторный коридор, который вёл не только к лестнице, но и в два больших, судя по огромным дверям, зала.

Гермиона спустилась вниз по лестнице, оглядела прихожую, в которой вчера видела высокое зеркало, и обратила внимание, что оно стояло значительно дальше, чем ей показалось ранее.

— Марта? — выкрикнула она в пустоту дома.

На звук её голоса появился эльф. Он вышел из-за угла залы и пошаркал тапочками по прихожей, задрал голову, насколько позволяла горбатость, и проскрежетал:

— Любимая хозяйка скоро вернётся. Идёмте, сударыня, на завтрак.

Гермиона кивнула и последовала за эльфом, а вскоре с удобством устроилась за небольшим столом, на котором стояли вазочки пряностей, в тарелке молочная каша, горстка хлеба и большой чайник чая. Эльф забрался на свободный стул, взял чайник и осторожно налил Гермионе чай в чашку, затем поставил обратно на стол, сполз вниз и принялся обходить стол, заговорив:

— Как прошёл ваш сон, сударыня?

Гермиону совсем не удивило, что эльф был разговорчивым — он сильно отличался от всех тех, что встречала она в Британии и даже у Руквудов. К тому же, его хозяйка обращалась к нему на странность ласково, словно он был членом семьи, а не прислугой. В ответ домовик до глубины души любил её, каждый раз кланяясь на произношение её имени и с любовью, а не какой-то одержимостью общался с ней.

— Видимо, ловцы кошмаров отлично справились со своей работой — кажется, мне ничего не снилось, — ответила Гермиона, взяв корку хлеба и положив ложку в кашу.

— Очень рад слышать, сударыня. Ешьте, пейте. В начале дня всегда нужно набраться как можно больше сил, чтобы он прошёл хорошо. А ночью спать.

— Вы специально шаркали у меня под дверью?

Эльф даже не посмотрел на неё и грубо бросил:

— Горбун. Горбун! Я Горбун!

— Называть вас Горбун?

— Не вас! Я Горбун. Горбун!

Гермиона нахмурилась, остановив ложку у рта, и додумалась, что хочет от неё эльф.

— Ты Горбун, — кивнула она. — Так скажи мне, Горбун, почему ты шаркал в моей комнате и под дверью?

— Я выгонял духа и не хотел тревожить ваш покой, сударыня, — сменившимся на добрый тон голоса отозвался Горбун.

— И часто тебе приходится выгонять этого духа?

— Мы любим с ним играть. Он часто прячется. Хозяин хороший человек с плохой судьбой. Он очень любит играть, но не любит, когда о нём много говорят. Перестаньте, сударыня.

— Хорошо, — медленно протянула Гермиона и молча взялась за кашу.

Она плотно позавтракала, съела много сладостей, хотя никогда не чувствовала пристрастия к этому, выпила две чашки чая и успела почитать газеты, любезно предложенные эльфом, прежде чем вернулась домой Марта.

Горбун тут же низко поклонился при виде хозяйки, которая сегодня слишком ярко выглядела: её веки были измазаны синевой, губы багровее, чем вчера, а на плечах висела тёмно-бордовая мантия, под которой виднелось пёстрое опоясанное платье, уходящее в пол. В руках она держала небольшую сумку, которую Горбун тут же подхватил, зашаркал к столешницам и принялся выкладывать кучу продуктов, а сама хозяйка засунула ладонь в карман и достала чётки.

— Интересуешься жизнью других? — глядя на разложенные на столе газеты, проворковала Марта.

— Это новости, — объяснила Гермиона, откладывая от себя газету. — Мне нужно знать всё.

— Зря ты полагаешься на печатные издания — в них больше лжи, чем правды. Ты в Советском союзе и достоверной информации тут не получишь. Перестань тратить время на то, что кто-то написал по указанию властей. Лучше займись собой.

— Что вы имеете в виду?

— Прогулки в обед по набережной действуют омолаживающе, так что будь готова в полдень. А сейчас я научу тебя варить зелье, которое сделает твою непослушную копну послушной. Тебе нравятся локоны? Посмотри на мои.

Гермиона слабо улыбнулась и кивнула, внимательно осмотрев густые аккуратно уложенные тёмно-каштановые волосы ведьмы: казалось, они беспорядочны, но в то же время каждый локон был пушист и выразителен, отчего нельзя было назвать причёску не ухоженной.

— Почему ты не красишь глаза, золотце? — продолжила Марта, присаживаясь за стол и пододвигая к себе чайник, чтобы наполнить кружку чаем.

— Не вошло в привычку, — пожала плечами Гермиона, потянувшись за конфетой.

— Они и так у тебя красивые, но уголь сделает их ещё выразительнее.

— Уголь? Угольный цвет? Они и так чёрные настолько, что каждый прохожий шарахается от меня.

— Бери конфеты в карман, идём, я кое-что тебе дам, — оживлённо отозвалась ведьма, встала из-за стола, так и не притронувшись к чаю.

Обе оказались в просторной парадной, поднялись на третий этаж, и Марта завела Гермиону в небольшую комнатку, где всё было завалено толстенными книгами, разными свитками и исписанными пергаментами, повсюду были раскиданы перья и баночки с чернилами — настоящий творческий беспорядок.

— Это вы писали? — спустя несколько минут рассматривания поинтересовалась Гермиона, видя один и тот же почерк на помятых свитках и пергаментах.

— Я пишу, — отозвалась Марта, перебирая в одной ладони чётки, а другой шаря в большой шкатулке, выискивая что-то.

Гермиона нахмурилась и неверяще посмотрела на ведьму, которая уже что-то достала из шкатулки.

— Раньше писали? Сейчас же вы… э-э-э… слепы.

— Я и сейчас пишу — это не мешает мне писать. Я не так слепа, как тебе представляется. Просто я вижу мир по-другому, — вдумчиво объяснила она вкрадчивым тоном. — Подойди ко мне.

Гермиона положила на место мятый пергамент и подошла к ведьме, которая тут же расправила серебряную цепочку и поднесла её к тонкой шее волшебницы.

— Не носи больше всякую гадость, вроде украшений. Носи вот это.

— А что это? — после того, как ведьма надела на неё цепочку, спросила Гермиона, взяв в пальцы маленький кулон в форме неправильного шестиугольника, на котором при пристальном осмотре обнаружила вырезанную куклу, похожую на те, что висели над её кроватью.

— Это Амон-Рух. Он примирит тебя с собой. Ночью ты должна спать, потому что ночью в тебе будет жить Амон-Рух и наполняться силами. Не носи золото, только серебро, ибо он не терпит никакой другой металл.

— А что он сделает? — не понимала Гермиона, по-прежнему рассматривая вырезанную куклу.

— Он приведёт тебя в порядок, — коротко ответила ведьма, давая понять, что ей нечего больше добавить, затем отвернулась, достала небольшой котелок и более будничным тоном произнесла: — Сейчас мы займёмся зельем, потом прогулка, после обеда я начну работать с твоим сознанием.

И всё случилось так, как распланировала Марта. Гермиона научилась варить зелье, которое помогло ей привести волосы в ухоженный вид, затем Марта подарила ей сыпучую краску из угля, сделав что-то вроде аналога карандашу, которым Гермиона иногда подводила глаза в своём времени. В полдень они вышли из дома и прошлись по набережной канала, наблюдая, как небо затягивается тучами, предвещая к вечеру дождь, а к обеду солнце перестало освещать дом, погрузив его в знакомый Гермионе мрак. Они пообедали, и Гермиона приготовилась к манипуляциям Марты, которая усадила её в гостиной напротив себя и принялась объяснять.

— Итак, деточка, от тебя, на самом деле, ничего серьёзного не требуется. Ты должна быть максимально расслабленной, лучше даже, если чувствуешь себя уставшей, чтобы твой разум был свободным и меньше сопротивлялся. Что буду делать я: рыскать в твоём воображении. Не в воспоминаниях, а в воображении. Позволяй своим мыслям думать о чём угодно, представлять, что тебе вздумается. Может быть, мечтать. Всё что угодно!

— Это больно? Неприятно? Чего мне ожидать?

— Ничего, кроме того, что будешь ощущать чужое присутствие. Закрывай глаза, облокачивайся удобно на спинку кресла, расслабься.

Гермиона послушно вытянулась и откинулась на спинку, расслабляя тело и закрывая глаза.

— Можешь рассказывать то, что видишь.

Несколько минут стояла полная тишина, затем Гермиона почувствовала, как ведьма поднялась со своего места, прошла к ней и взяла её за ладонь, мягко сжимая. В этот момент серая тень в закрытых глазах стала плыть, превращаясь в какие-то замысловатые формы, а ещё через некоторое время стали проступать цветные пятна разных оттенков, преобразуясь в силуэты каких-то предметов и образов людей. Они хаотично проплывали перед глазами, ввергая Гермиону в бесконечную пропасть, устремляющую её вперёд, и она тихо стала шептать, рассказывая о причудливых формах, расплывчатых образах и пёстрых красках. Одни видения нагоняли на Гермиону подступающий страх и тревожность, некоторые заставляли испытывать восхищение и удовольствие, другие оставляли пустыми и равнодушными, а после всего этого её вдруг объяла тоска. Она наблюдала за появившимися синеватыми тенями, освещавшими человеческий образ, цветом похожий на самую мрачную тучу, и внутри что-то сильно затрещало, заскрипело, и показалось, что какие-то опоры скоро лопнут, нахлынет что-то поистине мощное и страшное.

Марта взяла её за вторую ладонь, и видение усилилось, становясь ярче и отчётливее вырезая в воображении контуры. По ощущениям Гермионе показалось, что она стала захлёбываться в тоске и… чёрт! — её настигала нестерпимая боль! Нервы натянулись, готовые сорваться и жёстко ударить в грудь, как плеть палача. Губы задрожали, словно борясь с тонко стелющимся на них плёнкой страхом испытать удар.

Прошёл миг, и невидимая плеть со всего маху ударила в грудь, заставив Гермиону резко податься вперёд и всхлипнуть. Ей показалось, что она ударилась зубами о что-то железное, и привкус во рту отчётливо об этом говорил. Стало трудно дышать — она давилась какой-то жидкостью, но руки Марты не выпускали её, цепко вонзившись в её ладони и с силой останавливая резкие порывы. Гермиона хотела открыть глаза, но не могла, словно потерялась где-то не в реальности, а в мире грёз, не зная, как вернуться назад, но что-то горьковатое и густое наполняло глотку, отчего она глухо кашляла, пытаясь приоткрыть губы. Внутренняя боль обуяла с такой силой, что Гермиона завыла, стремясь вырвать руку и прикоснуться к груди, интуитивно ощущая, как это необходимо, а синее свечение в воображении залилось багровым, обезображивая густой антрацитовый туман отчётливого образа, в котором ей пришлось признать Риддла.

— Потерпи ещё немного, — сухо прозвучал голос Марты рядом с ней.

Гермиона давилась, но чётко осознавала необходимость послушаться ведьму, потому с отвращением собирала в себе густые комки чего-то липкого и ужасно омерзительного, пытаясь вдыхать воздух грудью, только чем больше она вдыхала, тем сильнее становилась пронзающая боль, прожигая нервные волокна и заставляя кипеть подступающую к языку кровь.

Казалось, секунды превратились в минуты, нестерпимая боль превратилась в агонию, и Гермиона снова начала вырываться из цепких рук ведьмы, но в этот раз она уступила, и та резко поднесла ладонь к горлу, наклонилась вперёд, приоткрыла рот и ощутила, как комковая жижа начинает стекать с губ вниз, на пол. Глаза тут же открылись, Гермиона пришла в себя и в ошеломлении уставилась на то, как со слюной у неё изо рта вытекает липкая, до безобразия густая тёмно-коричневая кровь.

Марта молча наколдовала из чего-то тазик и подставила его волшебнице, после чего та выплюнула всё, что сдерживала, и со слезящимися глазами сдавленно прошептала:

— Вы же сказали, что это… это не больно.

— Это не должно было принести тебе боль, — задумчиво отозвалась ведьма, пристально наблюдая, как жижа стекает к губ. — Возьми платок, вытрись.