Глава 1. Слова молчания (1/1)

Казалось, он начинал дышать только тогда, когда мрачное июльское небо ступало упрямым дождём по улицам Лондона, занавешивало распахнутое окно рваным прозрачным кружевом. Именно в это время просыпалась какая-то смехотворная надежда, её призрак, задымлённый пеплом изматывающих будней. Так безумно хотелось верить, что две недели вдали от родной земли действительно способны что-то изменить. Но что? Вероятно, ответ на этот вопрос Вэйгуан и рассчитывал отыскать здесь, в музыке незнакомых дней, в петлях дорог, в облаках, разодранных когтями башен. Во всём, что невозможно охватить одним лишь разумом. Вэйгуан выключал телевизор, рассматривал ничем не примечательную Белгрейв-роуд и вслушивался в переменчивый шум льющейся воды, узнавал ненароком отличия в звучании утреннего и вечернего дождя, сплетающего завесу то тихих, то беспокойных сумерек. Простые наблюдения. Заметки где-то в уголках сознания, начертанные той же разбитой о стекло водой. Утром дождь был сонный, ленивый, с туманным отсветом свежего яркого солнца, а к вечеру капризно разбрызгивал краски, вился среди густеющих теней. Едва ли, конечно, Вэйгуан проделал такой долгий путь от Пекина до Лондона, чтобы заниматься бессмысленным исследованием тональности и артерий дождей. Это, скорее, побочный эффект внезапно принятого решения. Он совсем ничего не успел распланировать. Получил визу, купил билеты, забронировал номер – вот и вся подготовка. Или же её отсутствие. В спешке он не боялся что-нибудь важное оставить дома или швырнуть на дно чемодана бесполезную дребедень. Всё это чепуха. Пустяки. Перелёт – прыжок из одной стихии в другую, непонятную, неразгаданную. Вэйгуану не терпелось промотать часы и тысячи километров, не терпелось вырваться из удавки затянувшейся рутины. Потому он и слабо представлял, что конкретно станет делать в Лондоне. Приходилось импровизировать, изучать карту прямо на месте. Первые сутки Вэйгуан просидел в номере, листал по кругу кабельные каналы, заказывал фрукты, трижды обрывал запись аудиокниги на одной и той же сцене, возвращался к прологу, вызывающему больше интереса. Неохотно пробирался к финалу по дебрям сюжета. Выбрав отель ?Беверли?, он рассчитывал пройтись до Букингемского дворца или до Вестминстерского аббатства, а там уже думать, куда направиться дальше. В этот раз, вырвавшись в другую страну, он не торопился вживаться в роль туриста, одержимого достопримечательностями. Стремился хорошенько отдохнуть и найти то, что на картах не помечают особыми значками, к чему маршрут построить нельзя. Отец любил повторять с долей притягательной загадочности: ?Все наши дороги – не прямые линии, не зигзаги, а спирали, где начало может стать концом, а конец – началом. И мы движемся, даже когда твёрдо стоим на ногах, словно намертво прикованные сомнениями и страхами. Главное – движение души, а тело непременно догонит. Страшнее всего непреодолимое расстояние между телом и душой. Это приводит к разладам и необратимым разрушениям. До нужного человека ты можешь дозвониться, добежать, доехать, долететь, можешь написать письмо, но у твоей собственной души нет адреса. Её не уговоришь и не обхитришь. Не теряй из виду свою душу, сынок?. Значение этих слов с каждым годом обретало новую силу, сокрушительную и неоспоримую. То, что походило на размытое нравоучение, теперь ясно очерчено и почти расшифровано. Настал момент двигаться иначе. Пусть и в карьере сплошной расцвет, и множество перспектив на горизонте, всё это напоминало бешеное движение тела в замкнутом пространстве студий, павильонов, тренажёрных залов и гостиниц. В замкнутом пространстве жизни, наколотой на расписание встреч, знакомств, съёмок, просмотра сценария… Вэйгуан даже готов был согласиться, что по тому же расписанию и с Фэй разошёлся, словно менеджер втиснул это событие в одну из пятниц, строго подчеркнул конкретную дату, добавил подробностей. Полчаса в ресторане, полчаса оправданий, схожих с унижениями, фальшь бесцветных улыбок, яд наигранной искренности – и все неопределённости, недомолвки и заблуждения можно выбросить в урну вместе с клочьями помятых салфеток. Дильраба, его добрая подруга, с которой они нередко вместе снимались, расщедрилась и заказала бутылку коллекционного французского вина в честь свершившегося расставания, называла это праздником справедливости и говорила: ?Утешать не подумаю, не надейся. Лучше давай отпразднуем твою свободу от змееподобной кокетки. Неужели внушительный рост не позволил тебе разглядеть то, что творится здесь внизу? Почаще наклоняйся и смотри под ноги, когда там вьются вот такие дамочки?. Дильраба никогда не скрывала, что всякое взаимодействие с Фэй пробуждало стойкое желание обмазаться антибактериальным гелем, чтобы не заразиться неизлечимым притворством и грубой расчётливостью. Эта не очень-то и выдающаяся актриса и постель Вэйгуана рассматривала в качестве трамплина, отправной точки к новым вершинам, привлекала внимание к своим талантам, граничащим с бездарностью. А он заставлял себя многое не замечать, пока старание не видеть проблему не превратилось в слепоту. Вэйгуан всерьёз не размышлял о будущем с Фэй, хоть и познакомил её с родителями, однако в этом жесте не было и намёка на какие-либо ответственные шаги. В тридцать четыре Вэйгуан ещё не задумывался о женитьбе, сколько бы раз мать ни пыталась повлиять на него, вложить мысль о создании семьи. Для долгих пауз, прерывающих поток съёмок и презентаций, не было времени. Поглощённый работой, он довольствовался теми связями, какие удавалось поддерживать до определённого момента, пока всё не напоминало мешанину бессмыслицы, лжи и напрасных усилий. Выжимал из отношений максимум тепла и искренности, и те вскоре рассыпались, оставляя эхо немого раскаяния. Мимолётное, зыбкое, в разных оттенках правды. Да, Фэй очень красива, не казалась глупой, умела найти подход, переживала о его удобстве, не утомляла навязчивостью. Вэйгуан верил, что счастлив. Но то было жестокое, длительное, напористое убеждение. Самообман, ставший капканом. Подделка счастья, безвкусная и губительная. Может, Вэйгуану порой было сложно целиком вложиться в сцену признания в любви, потому что за рамками прописанного сюжета, в реальности без дополнительных дублей его любовные отношения складывались не так уж удачно? Всегда были желающие развлечься, задержаться на пару ночей, спрятать тайну в стенах очередного отеля. Никакого дефицита внимания. Пальцами щёлкай – и тут же вариант подвернется. Но и от подобной доступности, безотказности и замаскированной искусственности рано или поздно тошнило. А фраза ?я тебя люблю? – сосуд без содержимого, рассеянное облако без дождевых капель? Произнося три этих слова с учётом пожеланий режиссёра относительно интонации и громкости, Вэйгуан понимал, что и в жизни следовал чьим-то требованиям, подбирал подходящее звучание, даже если хотел произнести по-другому. Или вовсе промолчать. Настраивал тон на ритм чужого сердца и разучился слышать своё. Под кожей жгло настойчивое ощущение, как застрявший острый шип: спонтанное путешествие в Англию было неким подобием отчаянного бегства. Шансом исцелиться от чего-то раздражающего и наскучившего, избавиться от налипшей горькой пыли тревог и бесконечной суеты. Неверно было бы утверждать, что Вэйгуан жутко недоволен жизнью под прицелом неуёмного любопытства. Крупицы недовольства копились невысказанными, крепко въелась привычка терпеть. К чему жалобы, если однажды сам решил выйти из тени прямиком под град вспышек хищных камер. Мог бы и дальше спокойно работать в компьютерном магазине, не прислушиваться к фотографу, тот волей случая рассмотрел в нём двухметровый потенциал и порекомендовал задуматься о карьере модели. Вэйгуан любил свою работу, наслаждался съёмками и общением с друзьями, но всё, из чего деталь за деталью складывалась жизнь, в итоге сдавило горло чувством невыносимой тоски и привело к берегу Англии. Вэйгуана многие считали улыбчивым, позитивным человеком, разговорчивым, открытым и до краёв полным неиссякаемой радости. Но радость стала ширмой, а смех – аллергической реакцией на одиночество, холодное и непробиваемое. А одиночество – простуда души. С поиском лекарства Вэйгуан, должно быть, уже опоздал. О намерении отправиться в Лондон он сообщил только родителям и менеджеру, чтобы тот ненароком не нахватал горсть предложений сняться в очередной рекламе. Перед вылетом Вэйгуан посетил несколько шоу, принял участие в фотосессии для двух модных журналов, названия которых вымело из памяти. Когда друзья звонили ему, то с огромным изумлением выясняли, что Вэйгуан жевал персики на расправленной кровати, смотрел английские новости, а за окном завывала буря незнакомой жизни с привкусом утреннего тумана над рекой. ?Гуан-гэ*, ты напрашиваешься на неприятности! Улетел один без предупреждения – будь готов к наказанию! Судьба за это наградит британскими приключениями, или мы потом постараемся тебе отомстить!? – возмущение с долей угрозы и нелепого предсказания. Британские приключения? Вэйгуан думал, его душа, наконец, по-настоящему зашевелилась и опередила тело, вырвалась далеко вперёд. Может быть, именно по следам упорхнувшей души он и забрёл в яркий цветущий мир Кенсингтонских садов. Нацепил бейсболку, прихватил большой чёрный зонт, с гудящей пустотой в голове выскочил из отеля. Не сверялся с картами, просто шёл наугад, пока постепенно тускнел солнечный свет, темнели низкие облака, будто бумага, пропитанная акварелью. Ветер сердито дул в спину. Вэйгуан сфотографировал Арку Веллингтона, прошёл мимо Гайд-парка и свернул на тропу, ведущую к садам, притихшим в сладком предвкушении ласки поющего дождя. Для полудня было не слишком многолюдно. Кто-то наблюдал за лебедями, белеющими на середине пруда, кто-то шёл в итальянское кафе или в кафе ?Броуд Уолк?, чтобы переждать наплыв непогоды за чашечкой кофе с пирожным. Вэйгуан нигде не останавливался, проходил мимо шёпота чистых фонтанов и звонких споров сытых уток, топтавших зелёную траву. Первые капли застучали по козырьку бейсболки, когда Вэйгуан прогуливался по аллее и считал кованые скамейки. Хлопок раскрытого зонта, как глухой удар сердца, несколько секунд тишины, раздробленной взрывом резкого ливня, и Вэйгуан увидел её. Девушка сидела на одной из скамеек, задумчивая и неподвижная, словно целиком погружённая в другое время, в вихрь другой реальность, а тело замерло здесь, и барабанящий дождь отражал биение пульса. Яркий отблеск в поблёкших красках дня: жёлтый непромокаемый плащ, чёрные джинсы, высокие резиновые сапоги с расплывчатыми изображениями спящих лам. На коленях альбом с волнами чернил, в ладони сжата ручка, а стержень воткнут в угол листа с узором синих пятен. Дождь её совершенно не смущал, с какой бы силой ни заливал умолкнувшие сады. Она явно не случайно оказалась в этом месте, подготовилась к шалостям погоды. Вэйгуан подошёл чуть ближе, застыл на мгновение, крепче стиснув ручку зонта. В вуали лёгкого полумрака она была похожа на сияние солнца в ворохе пепельных облаков. Вьющиеся пряди длинных волос – медь, растёкшаяся по ткани плаща. Рассматривал в приступе внезапной растерянности до неприличия долго и пристально, не решался сделать ещё пару шагов. Не решался преодолеть линию, нарисованную ливнем. Она дышала под плачущим небом Лондона, а он задержал дыхание под чёрным небом зонта и почти не мог пошевелиться.И вдруг девушка прочертила стержнем ровную диагональ, подняла голову и посмотрела на него так, будто непременно что-то сказала и ждала ответа, а он не расслышал, упустил. Дождь скользнул по её напряженным губам, обводя контур тягучего молчания, спрятавшего звук неведомого слова. Звук без звука? Улыбка-невидимка? Удивительно, но от неё веяло каким-то необъяснимым сочетанием возможного и невозможного. Чем-то одновременно реальным и нереальным. Миг пьянящего наваждения. Вэйгуан смахнул оцепенение, уставился под ноги и ушёл дальше по аллее. Ни разу не обернулся. Свистящий ветер хлестнул по затылку прозрачной плетью из прохладных тяжёлых капель.За ужином его вдруг накрыло тяжестью странного сожаления: стоило всё же заговорить с той девушкой. Хотя бы зонт предложить. Или в лоб задать вопрос, громко и чётко: ?Что ты сказала??. Пусть на самом деле она и звука не издала. Или её призрачный голос был дождём, связывающим небо и землю серебром тонких нитей? Или до него просто донесся обрывок крика или чужого разговора откуда-то из-за шелестящих деревьев? Вэйгуан не сумел внятно объяснить, как вышло так, что он в точности не запомнил черты лица, но до сих пор различал в памяти слова её молчания. Поставил на стол бокал вина, проверил погоду на завтра. Поймал себя на причудливой мысли: девушка не появится в садах, если не будет дождя. Будто встретить эту девушку снова можно только в дождливую погоду, как если бы у неё где-то в надёжном тайнике был припрятан особый будильник, который начинал трезвонить исключительно в пору дождя. И тогда она закутывалась в солнце-плащ, брала альбом и садилась на скамейку. И продолжала ждать ответ.