9. Поз и тётя Роза (G), 1999-2000 (1/1)

После деловых разговоров о консультациях врачей, операциях и доставке редких лекарств для матери Дэвида из столицы Дэвид и тётя Роза успевают перекинуться парой слов о себе. И в августе ‘99, сообщая о скором переезде, Дэвид рискует признаться ещё кое в чём.—?Тётя, я ещё хотел сказать… У меня скоро сменится адрес. Я переезжаю. В Лондон.—?Вот это правильно, мальчик! Пока молодой, надо жить к центру поближе. Успеешь в провинции покиснуть, на старости лет. Что в Лондоне у тебя?—?Работа. Устроился в гимназию. И…—?Что, Давид? Не томи.—?Любимый человек. Мужчина. Маме не говори.—?Ну разумеется, я ещё из ума не выжила. Эх, мальчик мой, всё не можешь ты бросить эти дела… Да ладно уж, не стану капать тебе на мозги. Твоё дело молодое… Признайся, из-за него и работу искал?—?Да.—?Видно, сильно тебя к нему тянет. Смотри только, чтобы он стоил таких хлопот, а иначе бросай его к лешему. И за работу не цепляйся, другую найдёшь, какие твои годы…—?Спасибо, тётя. Он, думаю, стóит.—?И давно ты его нашёл? В этом клубе вашем?—?Нет, не в клубе, тётушка. Я… видишь ли, я знаю его давно. Мы вместе учились. Встречаться стали недавно.—?Вот оно что. Прямо как у нормальных.—?Тётя!—?А что? Я не знала, что вы так тоже делаете.—?Господи, тётя… Мы говорили об этом…—?Ну ладно, ладно, прости уж старушку. Сколько лет знаю, а привыкнуть всё не могу. Племянник-гей. Видно, Бог знает, как наказать… У нас был сосед в Варшаве. Ну, знаешь, такой. Мы детьми ещё были… Братья наши дразнили его нещадно… Да что там, травили даже. А мы смеялись. Никто замечания нам не делал за это, а парни постарше и били его пару раз. Потом он исчез… не знаю, что с ним и стало. Я и забыла уже, да вот ты напомнил. Теперь иногда как подумаю… так неприятно становится.—?Вот оно что. Неприятно, да. И сейчас это тоже бывает, знаешь.—?Догадываюсь. Люди помнят, как было всегда, что там из телевизора ни говори.—?Евреев ведь тоже били.—?Ой, мальчик, и евреев били, и рыжих, и кого только не… Нас с сёстрами в глаза ?жидовским отродьем? называли… Но тогда нам казалось, что это другое дело совсем. Мы евреи, да, но мы не содомиты, прости уж за резкое слово…Дэвид морщится и устало прикрывает глаза. Он привык к простодушной гомофобии тётушки, говорящей такие вещи совершенно без задней мысли, будто бы констатируя факты. У неё это мировоззрение, к счастью, сочетается с миролюбием, простой житейской мудростью и полным отсутствием желания непременно опровергать взгляды другой стороны. Она всё ещё не видит смысла быть разборчивее в выражениях, но родичей она принимает любыми?— и этому стоит и поучиться у неё. Тем больнее помнить, с какой ядовитой злостью произносила те же слова его мать. Сколько в её речах было обиды и мстительного желания уязвить как можно больнее. Это всё равно не извиняло последовавшей вспышки гнева со стороны Дэвида, и стыд за то, до чего опустился тогда, жжёт его грудь до сих пор. Тётка восприняла известие о его ориентации куда спокойнее: погоревала, конечно, но траур по нему не устраивала. Может быть, потому, что своих детей у неё было трое, и она куда проще относилась к их судьбам, не возлагая все надежды на одну кровиночку, как её младшая сестра… А может быть, и при одном ребёнке она бы так не поступила. Дэвид и не знал о том, что мать в сердцах всё рассказала тёте Розз, пока та не позвонила ему с сообщением о болезни своей сестры, решив, что он, как единственный сын, имеет право знать об этом даже против воли больной. Он кусает губы и тихо вздыхает:—?Ну ладно, тётя, прощу. Но только из почтения к возрасту. Очень прошу, не надо меня больше с какими-то ?нормальными? сравнивать. Я сам вполне нормальный. Живу, работаю. Люблю.—?Пожалуй, может и так… Про почтение к возрасту?— это ты верно сказал. Всё же Сара правильно тебя воспитала, что бы она сама ни думала по этому поводу. Ладно, там видно будет, что за любовь у вас. Хорошо, если надёжная будет, крепкая. Я только рада буду, ты мне всё же родня.—?Я тоже был бы рад. Я на это надеюсь.*** (А это уже весной 2000, в районе дня рождения Дэвида. Он сообщал информацию о Доне порциями, постепенно)))—?Как там твой молодой человек?—?Спасибо, всё хорошо. Наконец-то с разводом какая-то определённость появилась.—?С разводом? Он что, ещё и женат? Давид, ты меня убиваешь.—?Да, сейчас он женат. Развестись у него сразу не получилось, были разногласия из-за детей.—?Там и дети есть?!—?Да. Двое.—?С кем ты решился жить, мальчик? Ты говорил, он порядочный человек! Собирается бросить двоих детей!—?Нет, не бросить, тётя. Он уже помирился с женой, она больше не возражает против их общения.—?Ох, боже мой, и зачем ты с ним только связался.—?Я люблю его.—?Давид, Давид… это всё, конечно, прекрасно. Но?— хорошо ли тебе с ним?—?Намного лучше, чем без него, тётя. Намного.—?И всё равно. Хорош католик, нечего сказать.—?Он англиканин, тётя.—?Какая разница… Когда ты только сказал, что он ходит в церковь, я сразу подумала, что тут что-то не так. Ну зачем бы верующий человек стал такие вещи творить? Значит, покривить душой ему ничего не стоит! Я боюсь за тебя, мальчик мой. Разобьёт он твоё сердечко.—?Какие вещи, тётя? Что мы, по-твоему, такое творим?—?Ну уж, об этом женщине неприлично…—?Брось, тётя, ты многое можешь сказать без стеснения. Уж я-то знаю.Тётушка мнётся, вздыхает, и Дэвид машет рукой:—?Ладно, я понял и так. Мужеложство несовместимо с искренней верой, а лицемер недостоин твоего единственного племянника, хоть он и сам тот ещё… содомит.—?Ради бога, Давид! Я и в мыслях тебя так не называла!—?Но суть я верно уловил?—?Да при чём тут суть?..Дэвид знает, что форма высказывания для тётушки часто важнее сути, но сейчас не желает уступать:—?Ну как это при чём? Я даже понимаю, вполне резонное мнение. Я не думаю, что ты права, но логика твоя мне понятна.Следует пауза. Тётушка нерешительно спрашивает:—?А ты… сам-то знал, что у него дети? Когда познакомился?—?Тогда никаких детей ещё не было, ты недооцениваешь, насколько давно я его знаю,?— усмехается Дэвид. —?Я на свадьбе у него был, задолго до того, как… всё у нас началось. Так что всё я знал. Мы общались с ним редко, но про детей он всегда мне много рассказывал. Из-за этого мы много лет старались держаться друг от друга подальше: я и сам не хотел становиться между ним и детьми, но всё же… Вышло вот так. Он по-прежнему любит их очень. И, знаешь, я тоже их полюбил. Такие интересные личности, во многом пошли в отца.—?Ты с ними встречался?—?Дон познакомил нас. Ещё в конце лета.—?И как он представил тебя?—?Как есть. Если вкратце, то ?Это Дэвид. Я его люблю?.—?Так и сказал?! И как они… восприняли?—?На удивление хорошо. Спокойно и с любопытством. Он говорил с ними раньше о том, почему он не может больше с их матерью жить.—?Ннууу… Это меняет дело, наверное. Надо же, так и сказал. Не постыдился.—?Да. Он старается быть очень честным всегда, ему было заметно хреново, когда приходилось врать?— жене, из-за меня. Сейчас он и с ней честен.—?Бедная женщина.—?Ну… в общем, да. Не повезло ей, наверное.—?Хорошие, говоришь, детишки-то?—?Очень. У Лиззи, старшей, сейчас два увлечения: алгебра и футбол. И каверзные вопросы, ну это даже призвание, можно сказать… А Генри, он больше гуманитарий: история, языки, театр… Но в том тихом омуте кто только не водится!—?Как же, как же, знала такого мальчишку…—?Кого?Тётушка смеётся вместо ответа.—?Нееет, тётя, я был совсем не такой!—?Ну конечно, Давид, ты всегда был как на ладони…Тут уже и Дэвид смеётся от неожиданных параллелей.—?Спасибо, тётушка, я польщён. Приятно думать, что я в детстве хоть в чём-то был похож на Генри. Он молодец.—?Ладно, давай прощаться, дорогой. Надеюсь, теперь ты уж всё мне рассказал, больше сюрпризов не будет?—?Всё рассказал, честное-пречестное слово.—?Всё же жизнь удивительнее любого романа.—?Это правда, иной раз хотелось бы жить поскучнее.—?Успеешь ещё, на старости лет… Хотя мне вот всё не везёт.—?Ну прости меня, тётушка. Я же не специально.—?Да я не в укор. Созвонимся ещё, мальчик мой.—?Созвонимся.