Начало (1/1)

Многие люди предпочитают шумным встречам, компаниям, да и вообще обществу одиночество. Почему? Да потому что эти люди умны. В одиночестве познаётся смысл. И не важно чего именно смысл, будь то размышление на тему Вселенной или познание падения кома пыли с верхней полки, всей заставленной старенькими пылесборниками-статуэтками, так некстати подаренных на какой-то праздник. Но факт есть факт – настоящий смысл чего-либо познаётся, оставшись наедине с собой. Но иногда бывают провалы, пробелы, мёртвые точки, когда не то что думать, существовать в этом мире, изъетом вдоль и поперёк гнусящими своими идеями и водоворотом однообразного бытия, что душит своими водянистыми ручонками с невероятной медлительностью и усердием, не хочется. Просто залечь на дно пустой коробки, отгорожающей своими стенами от всего мира, не пропускающей ни малюсенького, размера с маленькую блошку, звука со стороны. Только тишь, тьма. Сердце само рвётся познать такую обстановку, но разум упрямой Фрекен Бок, удерживает за плечо перед выходом из дома со словами: «Тебе ещё надо… и надо… и ты обязан…!». Хочется прибить этот разум ко всем чертям, повесить его на их же рогах, разбить и пожарить, как яичницу, что угодно сделать, лишь бы избавиться от того, кто не позволяет в моменты уныния натворить глупостей. Именно в таком состоянии сейчас и находился Кетиль.Бездушная, неинтересная каюта, казалось, сейчас выпрыгнет из корабля через единственное окно, круглое, когда-то в прошлом белое. Истеричные мазки грязи отнюдь не творчески были размазаны по стеклу снаружи, из-за чего весь свет проходил в комнату приглушённо-измученным, будто ему и вовсе не хочется пролазить сюда. Белые, но отдающие пенсионерской серостью стены, в тон им покрашенные потолки, в некоторых местах начинающие сбрасывать, как змея шкуру, всю штукатурку, обнажая своё никчёмное шершавое «я», навевали смертную тоску, хоть иди и вешайся, вот прям на собственных шнурках от ботинок, вот честное слово! Четыре предмета, находящиеся здесь: одноместная широкая кровать, с совершенно безвкусным бельём, как видимо (к какому выводу пришёл норвежец), которое выбирал маленький и надутый мужичёк-копилка, что владеет этим кораблём, но, как и свойственно всем владельцам, очень и очень скуп, два кресла, немного потрёпанные своим опытом, с каким-то странным запахом, отдалённо напоминающим запах носков, которые не снимали неделями, а потом решили постирать и, в дополнение ко всему этому, деревянная тумбочка, маленькая и аккуратненькая, совсем новенькая, лакированная с красной поверхностью, но до жути невместительная и неудобная, из-за чего чаще использовалась не по прямому назначению, а вместо стула.Изнурившийся долгим и нудным отсутствием какого-либо вдохновения, хотя бы на то, что бы выйти из каюты и пойти поесть, Кетиль небрежно лежал на кровати, свисая ногами с края, прикрыв правой рукой лицо, будто желая не видеть всего этого безобразия, что творились в этой комнате, да и вообще.С другой стороны послышался чёткий стук. Не дожидаясь ответа, дверь, тяжёлая и несвойственно для таких дверей металлическая, приоткрылась, и вскоре в каюте появился высокий блондин, одетый в белую, обычную рубашку, какие носят офисные рабочие, серые, такие же офисные штаны, и, совершенно не идущие хоть в какие-то рамки, чёрные кроссовки, почему-то зашнурованные кожаными шнурками.Поправив очки на переносице, вошедший прикрыл за собой дверь, насколько это было возможно беззвучно, и встал около кровати, загораживая своей спиной, далеко не худенькой, а прям богатырской, круглую дырку окна в стене.Норвежец, не подавая всё это время каких-либо признаков жизни, тихо, но со скрытым «чего вам всем от меня нужно? Идите в пень, я – мебель!» в голосе, спросил:- Скажи, что мне приготовили пистолет и листик с ручечкой для написания завещания, но только не опять отчёт.- Ты к`к всегд` уг`дал, - вновь поправив надоевшие, но такие привычные очки на переносице, чем самым непроизвольно вызвал пару солнечных, если их можно так назвать, зайчиков, если их тоже можно так назвать, сказал, немного запинаясь в словах, швед.В ответ на это Кетиль лишь тягостно вздохнул и, в приступе, какой иногда называют «рабочьей лени», перевернулся на бок, в сторону от пришедшего.- Вообщ` я приш`л п`звать теб` на об`д. Есл` не п`ешь, то до н`писани` з`вещания пр`сто не дойд`шь, - всё так же спокойно и запинаясь, проговорил Бервальд, при этом положив руку на плечо норвежцу.- Завещание? Да кому оно нужно! С собой всё заберу. И записи все тоже! – неохотно поднимаясь, а в последствии и вставая с кровати, сказал Кетиль, с видом замученного и недобитого растения.- Бр`тец, пот`рп` уж, ост`л`сь два дня, - наблюдая за восстанием с кровати, попытался подбодрить Бервальд.- Знаешь, я люблю океан, при имении большего времени тебе сейчас поэму в честь него развернул бы, но когда запирают на семь часов в грязной каюте, в четырёх стенах печатать отчёты за всё это производство, начинается морская болезнь, или, точнее, корабельная болезнь, - поправляя на себе чуть измятую рубашку сероватого цвета, будто в тон всей комнаты, заметил блондин.- П`есть всё-р`вно над`, - не сомневаясь в способностях норвежца развернуть сейчас поэму об океане, со всеми ямбами, хореями и метафорами, избежал неприятной темы о болезнях швед, открывая дверь.- Что у тебя с обувью? – случайно посмотрев на кроссовки шведа, поинтересовался Кетиль, - только не говори, что всю нормальную утащил обувной монстр, прячущийся в глубинах океанского дна.- У т`бя хор`шее н`стро`ние на ф`не ск`рого в`звр`щения дом`й? – как-то по-еврейски, вопросом на вопрос, ответил швед, - Р`зболт`лся т`, - быстрым взором блондин окинул взглядом свои кроссовки, - быть м`ж`т и монстр.- Нет, настроение у меня наиотвратительнейшее, - выходя из каюты, поделился своим состоянием норвежец.Небо, затянутое тяжёлыми тучами, свинцовыми, недоброжелательными, такими угрюмыми и мрачными, как критик, знающий, что ему придётся смотреть ужаснейший и бездарнийший спектакль около четырёх часов, обидчиво косилось на точку проплывающего по океану кораблю, было готово расплакаться. Может быть, ему не нравится то, что оно само не может путешествовать. Тёмные волны были неспокойны. Они, словно бабки на рынке, всё вертелись, крутились, не могли нормально удержаться на месте, так и норовили подобраться кпервому встречному и крикнуть «только тут! Только лучшие морепродукты!». Постепенно, медленно, эти волны слоями пирога наслаивались друг на друга, всё больше и больше желая получить площади. Океан не спал, он переходил в состояние бунтующего режима.- Вы бы лучше по каютам разошлись, - обратился к решившим пообедать в столь недовольную погоду Кетилю и Бервальду парень, лет двадцати на вид, с длинным тёмным хвостом волос, свисающим с правого плеча, явный китаец по всем акцентам и всей внешности, что подтверждал костюм в китайском стиле, - намечается вечеринка у старика-окенаныча, ару.- Д` нет, мы т`т. Н`м с братц`м зд`сь при`тнее, - присаживаясь на полосатый, в духе тех полосато-походных, стул, отмахнулся швед. В полном согласии с ним, Кетиль сел на такой же стул напротив своего родственника.- Не хочу лезть не в свои дела, но почему вы друг друга называете братьями? Вы же даже разных национальностей, ару! – мастерски управляясь с канатом, что-то вытворяя с ним, при этом успевая делать какие-то незатейливые, но беспокойные движения, будто этот человек не знает значения словосочетания «стоять спокойно», спросил китаец.- Мы с Бервальдом детдомовские, - со скучающим видом водя по краям тарелки горошину, словно говоря ей «ты меня напрягаешь, сдрысни», флегматично ответил норвежец.- Ой, извиняюсь, не знал, ару. Тяжело вам наверно было… - на краткое мгновение остановив моторчик, что не даёт утихомирить сменяющие друг друга, как кадры в киноленте, движения, пролепетал Ван.- Нам? Тяжело? Ну, если не считать того, что вот этот детина, - небрежный тык в сторону шведа, - посмотрел какой-то японский мультик и до десяти лет боялся какого-то духа кабана, якобы живущего у него под кроватью, из-за чего всё-время спал со мной, придавливая меня своими мамонтьими ногами, то было абсолютно не тяжело, - без какого либо проявления интереса к тому, о чём рассказал, норвежец со скукой ко всему миру наткнул избегавшую по краям тарелки горошину и отправил её в рот.- Хм… - только и сумел выдавить смущённый, как четырнадцатилетняя девка на первом свидании с главным красавчиком школы, Бервальд, направив свой взор на сидящего напротив. Вообще, есть люди, которые внутри имеют много-много эмоций, но показывать их совершенно не умеют, вот к таким и относился швед. Если Кетиль просто подавлял в себе какие-либо чувства, что мешались в нормальной, серьёзной жизни, как просящий поесть кот в ногах у пришедшей из магазина с огромными пакетами сумок женщины, то Бельвард просто не мог правильно передать окружающим те чувства, что одолевали его. Вот и сейчас. Смущение вызвало на его лице нордической внешности такое выражение, что бедного Ван Яо просто сконфузило.- Я…эм…приятного аппетита, - с нервной улыбкой, пятясь назад, проговорил Ван, ласточкой ускальзывая в помещение.- Т` с чег` т`ким г`в`рливым ст`л? – ещё сильнее нахмурив брови, поинтересовался у жующего какую-то зелёную траву, предположительно петрушку, норвежца Бервальд.- Братец, я же тебе сказал, у меня наиотвратительнейшее настроение. А наиотвратительнейшее оно у меня потому что с какого-то перепуга хорошее, - проглотив петрушку, ответил Кетиль.- Я х`чу от т`бя л`гик`, - усмехнувшись над названным братом, сказал Бервальд. Да уж, на этого норвежца просто невозможно обидеться, так же, как невозможно обидеться на страуса за его длинные ноги.А волны всё больше и больше бушевали. Создавалось впечатление, что они спали много веков, а потом за раз решили наработать всю норму, которая была ими упущена. Потемнело. И потемнело даже не от того, что уже вечер, а от противных, таких злых на мир облаков, что всё же решили выплакаться в жилетку океана.- П`шли вн`з, - встав со стула, повелительным тоном сказал швед, - т`т оп`сно.- Не опаснее, чем в очереди в единственный магазин в деревне, - со знанием дела ответил на реплику Кетиль, но всё же тоже поднялся со стула.Корабль начало качать. Волны огромными руками пыталось обнять палубу, смывая за собой в океан вёдра, стулья и другие мелкие предметы. А вот это уже и правда было опасно. Двумя часами ранее тихое и мирное царство воды в миг навеяло себе мыслей сожрать кого-нибудь из чужеродного с потрохами, а тут как раз корабль мимо проплывал. Мокрой лавиной обрушиваясь на несчастное сооружение людей, волны вымывали всё, что, как им казалось, тут лишнее. Грустные своим неведомым горем облака лишь усиливали эффект. Из-за потемневшего неба стала низкая способность видеть, только очертания бешеного, словно огромное чудовище, вздыблённого сгустка волн и тонкие, сливающиеся с остальными серыми тонами, полоски стен и входа в основное корабельное помещение.

- Кетиль! – выкрикнул швед, увидев, что норвежец не в самых лучших положениях дел – держится за стол, который приколочен к палубе намертво, не имея возможности шагнуть вперёд.- Я в порядке, - крикнул в ответ Кетиль, стараясь хоть как-то устоять на месте, не позволяя волнам, так нагло забирающимся и веселящимся по всей поверхности корабля, снести себя. Вот говорила же матушка в детстве, кушай больше, а то как щепка, ветер подует – улетишь! Но уже поздно.- Быстрей! Быстрей внутрь! – донеслось до обоих скандинавов со стороны входа, где, держась за дверной проём, дабы не вынесло на палубу, стоял Ван Яо.Бельвард добрался кое-как до китайца. Весь корабль трясло, словно взбесившийся ребёноктряс ненавистную ему колыбельную. Волны так и хотели перевернуть всё верх дном. Пройдя внутрь, швед обернулся.- Кетиль! – вновь выкрикнув, северянин собрался выйти на палубу, чтобы помочь названному брату, но неожиданно крепкая хватка Яо остановила его.- Либо он один, либо вы двое, ару! – серьёзно посмотрев в синие, с голубоватым отливом, но в эту погоду тускло-серые глаза Бервальда поверх его очков, сказал китаец.Со злобой содрав руку Вана со своей рубашки, швед сделал шаг вперёд и замер. Все эмоции перемешались, готовые взорваться в один момент, разорвав всё крепкое тело Бервальда на тысячи тысяч его кусочков, все эти эмоции в миг уничтожились. Испарились. Исчезли. Только шок и глухое непонимание бреда остались в голове.Он бы так и стоял, всё время глядя расширенными от ужаса глазами на пустое место у стола, если бы проворливый и упрямый китаец не втолкнул бы шведа в помещение. ***Солнце так нежно греет кожу, ласково оставляя своё жаркое дыхание на открытых участках тела. Нежный, успокаивающий слух, шум мирного прибоя волн, так легко напевает свою песенку, намного мягче и приятнее, чем воображаемый в ракушке. Где-то сверху чайки кричат, будто попрошайки в магазине «дай!дай!» но они совершенно не мешают, а только дополняют всю чудесную симфонию звуков природы на берегу.Аккуратно, боясь, что может разрушить то, до чего дотрагивается, парень коснулся щеки лежащего, слегка проведя по ней.- Ещё пять минут, и я пойду жаловаться! – вальяжно запрыгнув на плечо парня, который был без сознания, хриплым и острым, как тупой нож, режущий хлеб, голосом пробасил тупик.- Ещё раз заорёшь, я из тебя желудок вытащу и скормлю вон тем! – в тон птице, ответил ей парень, перебывающий в сознании, показывая пальцем вверх, на чаек.Парень? Ну как парень, не совсем. Туловищем это был крепкий, с видимым рельефом мышц блондин, на голове которого царил бардак, хотя, и в голове, наверное, тоже. А что вот ниже заставляло бы голодных аборигенов нецивилизованных стран разогревать костры, ведь вместо привычных ног был длинный, зеленоватый, всё время переливающийся на солнце хвост. Но если присмотреться, на шее можно было обнаружить параллельные ровные порезы, по три с каждой стороны.Диагноз очевиден - в рассказе появился типичный русал.- Он такой милый~ - то ли себе, то ли тупику, который резво и неприхотливо наносил увечья ползающей по берегу мелкоте вроде крабов, сообщил светловолосый.- Почему не милАЯ? – в недоумении развернувшись к своему приятелю, поинтересовалась птица, - у этого оно нет хвоста (как так жить можно), ты не можешь же знать наверняка!У русала лицо сменило столько возмущённых и задумчивых выражений, что никто бы не удивился, отвались от него пластилиновый кусочек.- Сисек нет, значит ОН! – запротестовал блондин, - как-то же эти существа пол друг у друга различают!- Не факт! У Элизы их нет, но она – это ОНА!- Ну тогда сам проверь, раз такой умный! И вообще, какого хера ты за мной увязался? Остался бы с Эриком.- Эрик на меня зол, он грозился скормить меня акулам, если ещё раз на глаза в ближайший день попадусь, - прыгая на лапках взад-вперёд, пояснил тупик, - кстати, с чего ты спас человека? – внезапно остановившись, спросил, подняв клюв на русала.Блондин снова переменился в лице, только на этот раз бушующую гримасу сменила мягкая, переживающая.- Не знаю, - ещё раз проведя по бледной щеке, ответил он, - просто…ну, не знаю. Пусть живёт.- Какие мы добрыми и сентиментальными стали! – нахохлив мордочку, поддразнил тупик.- Отстань, а?! – не отводя взгляда от юноши, обрезал разговор русал.Веки дрогнули. Губы скрючились в ломанную полоску, издав какой-то вздох.

Глаза распахнулись, поймав лицо блондина, что нависал над норвежцем.Немая сцена.В голове у русала пытались прийти в действие две мысли, которые мешали друг другу: инстинкт самосохранения, присущий всем русалкам, то есть долбануть человека чем покрепче, что бы не увидел хвоста, или заговорить с ним, что напрочь убило бы последние здравые помыслыв голове у блондина.Не остановившись на одном из предложенных вариантов, получеловек накрыл глаза Кетиля ладонью и, наклонившись к нему, прошептал: «ещё увидимся», после чего скрылся в водах океана.Запоздало очнувшийся норвежец приподнялся на локтях, собираясь позвать своего спасителя обратно, но увидел лишь неровные круги на поверхности вод.