Любопытная Варвара. pov Алиса (2/2)

Рядом была Кенни. Её волосы — огненно-рыжие, упрямые — ярко выбивались на фоне серого двора. Она смотрела на меня с напряжённой решимостью, будто готовилась при случае чего защищать своего… друга?

— Привет, — сказала я.

— Приветик, — Кенни ответила первой.

— Ага, — коротко кивнул Андрей. Сухо. Пусто.

Я не сразу вспомнила, что между нами не так. Слишком много всего произошло за последнее время — чувства, откровения, Саша…

На несколько секунд повисла тишина. Мы стояли молча, словно трое случайных прохожих, которым вдруг пришлось что-то решать.

— Прости, — выдохнула я.

Он открыл рот, будто собирался что-то сказать, но я опередила:

— Ты ведь понимаешь, если бы не всё это… мы бы ещё месяцами так и ходили кругами. Ломались, боялись. Прости. Я надеялась, что ты поймёшь. Что ты… ты же всегда был на моей стороне…

— А, вот как, — Андрей усмехнулся, но в этой усмешке было больше горечи, чем иронии. Он бросил быстрый взгляд на Кенни, потом — снова в пустоту, — я должен был всё понять, — пробормотал он, не глядя на меня.

— Ну… — я попыталась вмешаться, но слова снова подвисли.

— Да. Понять и смириться.

— Я не это хотела сказать… Да боже мой, — мне хотелось схватиться за виски, разорвать воздух, сделать хоть что-то, чтобы не звучать так глупо и виновато одновременно.

Он поднял глаза, и в них было то, что я не видела раньше: он был уязвлён, но собран. Лиманский уже не хотел прятаться за добротой или мягкостью. Он хотел быть честным.

— Нет, Алис. Именно это ты и хотела сказать.

— Ладно, боже… ну да. Я полная идиотка. Извини. Я ведь уже сказала, извини.

Мне вдруг до судорог захотелось снова спрятаться в подъезде.

Кенни стояла рядом — молча, почти незаметно, как чуткая птица. Её глаза, всегда такие живые, сейчас были спокойны. Не вспыхивали репликами, не цеплялись к словам, не шипели. Просто слушали. Это было даже страшнее.

— Да, Алис, ты извинилась. Ты большая молодец, — ответил мне Лиманский.

Это было не раздражение. Это был холод.

Лиманский будто намеренно бил сквозняком в щели.

— А что насчёт вас с Сашей?

— А что на наш счёт? В смысле? Что насчёт нас? — сразу затараторил он.

Фраза прозвучала так сумбурно, даже угол его губ чуть дёрнулся, как будто где-то в глубине собиралась усмешка — та, которой человек пытается обесценить собственную неловкость. Но он тут же поймал её и подавил. Наверное, считал, что любая улыбка сейчас — это предательство.

— Не знаю. Это я у тебя хотела спросить.

— Ясно.

Асфальт под ногами отдавал последним теплом дня. Этот март будто сбился с календаря и решил притвориться апрелем.

— Никита, — неожиданно произнесла Кенни, обернувшись через плечо.

Я поймала её взгляд — и увидела, как к нам неспешно приближался Никита Малаев. Мягкий шаг, немного скользящий — как если бы в голове у него играла музыка, и ноги привыкли подстраиваться под неё. Из-под зелёной шапки — немного не по сезону тёплой, но уже прочно сросшейся с его образом — выбивались до боли знакомые мне вьющиеся пряди.

Я снова обернулась к Андрею. Он не изменился. Всё так же смотрел вбок, упорно избегая моего взгляда.

— Ты ожидал, что мы будем молить о том, чтобы ты нас простил? На коленях к тебе приползём?

— Нет, о боже… — Андрей выдохнул, почти усмехнувшись, прикрыв рот ладонью. Но это был не смех. Это была усталость, распластанная между словами, словно он сам себе стал в этот момент слишком тесен.

— А тогда зачем ты пришёл, если… — я не успела договорить: в этот момент Никита подошёл совсем близко.

— Привет, — сказал он нам.

Никита всегда так здоровался — чуть наклоняя голову, с лёгкой полуулыбкой, в которой жила не то весна, не то подростковая грусть. Малаев пожал Андрею руку, и тот ответил сдержанным движением, будто механически.

— Если… — начала я и случайно посмотрела на Никиту. И вдруг всё исчезло: Андрей, его холод, мои нерешённые вопросы. Где-то внутри меня сработало что-то забытое, упрямое и нелепо нежное, — привет, — произнесла я спокойно, даже немного чужим себе голосом.

Но когда Никита поймал мой взгляд, я резко перевела внимание на Андрея.

— Если — что? — переспросил Лиманский.

— Если ты не собирался мириться, то зачем вообще пришёл?

— Мне уйти?

— Нет!

И снова — тишина. Теперь уже на четверых.

Я чувствовала, как Никита смотрит на меня. Тем самым взглядом, каким я сама раньше смотрела на него — украдкой, будто через стекло витрины, за которым он жил своей совершенной, недосягаемой жизнью. Тогда он казался почти выдуманным, слишком красивым, чтобы быть настоящим. А теперь стоял рядом, вглядываясь в моё лицо, будто пытаясь вспомнить, из какого сна он меня знает.

Я нарочно не смотрела в его сторону. Пряталась в лице Андрея — как будто там было безопаснее. Хоть какая-то защита от дрожи, что откликалась во мне старым эхом. Я старалась выглядеть сосредоточенной, словно ждала от Андрея слов, и, возможно, он именно так это и воспринимал.

— А что тогда? — наконец произнёс Лиманский.

— Я не знаю, — пожала я плечами, но взгляд не отвела.

— Ты такая красивая стала, — вдруг, как ручей сквозь тишину, прозвучал голос Кенни.

Я посмотрела на неё.

— Серьёзно? — спросила я, будто речь шла вообще не обо мне.

— Да. Правда же? — она потянула Никиту за рукав.

— Ага, — подтвердил он.

И в ту же секунду меня обдало чем-то знакомым — лёгким дежавю, как будто я уже стояла в этом круге, уже ловила на себе эти взгляды. Точно — клуб «Мерзость»… когда Никита впервые заметил меня, и я оторопела. И тогда, и сейчас — одно и то же выражение на его лице, один и тот же оттенок в голосе Кенни. Как будто время решило повториться.

— Спасибо, — выдавила я.

Я ненавидела себя в эти мгновения. За эту неловкую, почти детскую реакцию. За то, что не могла просто кивнуть, поблагодарить — по-настоящему, искренне, достойно. Всё превращалось в нелепую гримасу, в попытку спрятаться в глупости.

— У неё просто от любви щёки горят, — отозвался Андрей небрежно, но при этом всматривался, будто пытаясь уловить, как именно эта фраза на меня подействует.

— Ну конечно, — ответила я резко, почти машинально.

Сначала — взгляд ему в глаза. Потом — на Никиту.

А Малаев молчал. Просто стоял рядом, как стоял бы кто-то, кого ты раньше знала только по звуку чужих разговоров, а теперь вдруг оказалась с ним в одном кадре. Когда-то я вглядывалась в него исподтишка, как в старую песню, что было стыдно включать при людях. Тогда Никита казался далёким, почти иллюзорным. А теперь он знал моё имя.

Внутри всё это напоминало тихий отклик на прежнюю меня — на ту, что ещё не знала Сашу Бельского, и мечтала не о сокровенных сценах, а просто о том, чтобы Малаев хоть раз посмотрел.

— От какой любви? — спросила Кенни.

— Да уж понятно, от какой… — буркнул Лиманский, не поднимая глаз.

— Всё, хватит, — прошептала я.

— Тимур там?

— Ну да. Это же его квартира.

— Мало ли. Вдруг вы без его ведома…

— Ты серьёзно?

Андрей молча усмехнулся. Слишком легко, как будто оттаял. Он вдруг развернулся и пошёл к подъезду, даже ничего нам не объяснил.

— Он тебе всё рассказал? — выдохнула я, глядя в глаза Кенни.

— Да, — кивнула она.

— Боже мой…

— Он на тебя не обижается, просто…

— Правда?

Но Сова не ответила сразу — её глаза блеснули, как будто она собирала остатки слов. Потом всё-таки добавила, тихо, честно:

— Ему просто не нравится, что вы ездите на нём.

И я вдруг поразилась этой девочке, казавшейся раньше такой дерзкой, независимой. Она умела чувствовать. Умела понимать. Видела, как я разволновалась. И сейчас не насмехалась. Не уколола. Просто поставила точку там, где я сама не решалась.

— Саша там? — спросил Никита.

— Да, — ответила я. — Тебе его позвать?

Малаев немного помедлил — несколько секунд смотрел в сторону подъезда, будто что-то прикидывал в уме.

— Кажется, он теперь её парень, — вдруг бросила Кенни, намекая на меня.

Никита вскинул брови.

— Серьёзно?

— А ты разочарован? — неожиданно для самой себя спросила я.

Он слегка усмехнулся.

— Ни капли, — сказал он, и в этой улыбке было столько застенчивости, что мне вдруг стало неловко за собственную дерзость. Как будто мы оба переоценили степень нашего знакомства — или только я? — но, кажется, не пожалели об этом.

Когда я вернулась в квартиру, там всё было по-прежнему — парни разговаривали, смеялись вполголоса. Я заглянула в комнату — Саша сразу поймал мой взгляд. Не так, чтобы выразить что-то определённое, просто отметил — я вернулась. Я подошла к нему ближе и тихо сказала, что Никита ждёт его на улице. Он кивнул, а через несколько минут встал и вышел.

Дабы не напрягать парней своим присутствием, я направилась в другую комнату — в ту самую, где мы сегодня уже были. Сначала — с Тимуром, в той странной смеси холода, флирта и будто бы на грани между игрой и защитой. Потом с Сашей — откровеннее, мягче. Там ещё держались тени наших разговоров, воздух, как будто запомнивший голоса. Сквозь полупрозрачную занавеску я видела их: двоих парней с сигаретами в пальцах, чуть склонивших головы друг к другу. Саша что-то говорил, Никита кивал. Иногда — отвечал. Кенни присела на край бетонного бортика, слушала, спрашивала.

Там, снаружи, всё было живое, простое, резкое. А здесь — за стеклом — только наблюдение. Тихий монолог глаз, который никто не слышит. Я ловила себя на том, что всё надеялась: вот сейчас Саша поднимет голову. Увидит, что я слежу за ними через окно. Что я не ушла в комнату просто так. Но он не поднял. И даже если почувствовал — не посмотрел.

Декстен, пожалуй, мог бы обидеться — я ведь действительно на какое-то время забыла о нём. Не нарочно, просто в той странной концентрации эмоций, разговоров, встреч и воспоминаний я временно потеряла его из виду. Но он, к счастью, был не из тех, кто требовал внимания. Артём знал, как держаться в стороне, не теряя при этом вес. И, судя по его спокойной манере, он уже успел встроиться в пацанские разговоры.

Вот почему с мальчишками мне всегда было проще. Не нужно было становиться нянькой, не требовалось сопровождения и мягких подводок к новым лицам. А девочки всегда об этом переживали, желая удачно вписаться, не задеть, не упасть в неловкость.

Саша вернулся с улицы так, будто и не уходил вовсе. Бесшумно, как сквозняк в тёплом доме, он проскользнул через комнату — мимо парней, мимо разговоров, мимо всего живого. Даже не оглянулся. Я тоже вернулась обратно.

Бельский опустился на диван, небрежно, с той грацией, которая бывает у людей, привыкших не просить разрешения. Закинул ногу на ногу, открыл телефон — и исчез в нём. Я знала этот взгляд. В нём не было ни заинтересованности, ни азарта. Только тихая, почти болезненная сосредоточенность. Мягкий свет падал на его плечи, освещая чуть волнистые волосы — выбеленные, почти серебряные, рассыпавшиеся по вороту куртки, чуть тронутые ветром — он их не поправил. Но даже сейчас он был красив, как непослушный ангел — не вычурной красотой, а хрупкой, странной, как у заблудившегося актёра, которого кто-то поставил не в тот спектакль.

Чуть позже из квартиры вышли Лиманский с Тимуром — видимо, тоже захотели перекурить. Декстен медленно поднялся с кресла — лениво, как будто только что вернулся из долгого сна. Достал свой айкос, посмотрел на Сашу и, не теряя ни капли учтивости, спросил:

— Здесь… можно? Или мне спуститься вниз?

— Просто открой форточку, — коротко бросил ему Саша.

Декстен кивнул с тонкой вежливостью, подошёл к окну и распахнул его. Он начал заряжать айкос, и в этот момент я подошла ближе.

— Ну что? Стало хоть немного легче?

Он услышал меня не сразу. Повернулся медленно, как будто всё ещё плыл где-то вдалеке.

— Я бы, пожалуй, ответил иначе… Проснулся новый интерес.

Я склонила голову чуть набок, как если бы хотела услышать лучше.

— Поделишься?

Артём бросил на меня взгляд. Его глаза даже сейчас не были совсем живыми.

— Потом, — произнёс он глухо, как бы сдвигая свою реальность чуть в сторону, чтобы не расплескать ничего важного.

Я не отступилась.

— О чём вы говорили с Тимуром?

— Секрет.

Я скривилась и театрально закатила глаза. Отступила на шаг, притворяясь обиженной.

— Боже. Всё, я так не играю, — в моём голосе внезапно прорезалась детская капризность, почти смешная на фоне привычных осторожных интонаций.

И именно в этот момент я обернулась — а Саша уже смотрел на меня. Он улыбался. Не просто наблюдал — он всматривался. Словно увидел то, чего не знал: как я выгляжу, когда забываю об осторожности. Когда позволяю себе быть живой. В его взгляде не было вопроса. Была… лёгкая радость. Молчаливая благодарность за то, что я в этот миг не пряталась.

Я будто напиталась светом от его взгляда.

— Всё равно хочу знать, — вернулась я к Декстену и притворно надулась, почти уткнувшись лбом в его плечо.

Артём лениво выдохнул очередную порцию пара, повернулся ко мне и сказал:

— Любопытной Варваре на базаре нос оторвали.

— Ну блин… — протянула я, закусив губу и вздыхая с наигранной драмой.

Мой взгляд снова нашёл Бельского.

Он уже утонул в экране, будто только что ничего не происходило.

— Саша, ты ведь знаешь. Ты мне расскажешь? — в голосе — невинная полуулыбка, в которой я сама не до конца понимала, что именно пытаюсь вытянуть, тайну или его внимание. — Он мне дома всё расскажет, — добавила я, бросив лукавый взгляд Артёму. — Я выпутаю. Декс, знай это.

Саша поднял глаза. Медленно.

— О чём речь?

— Артём что-то замышляет…

— Фиг его знает. Если это то, о чём я думаю, то мне не особо интересно.

Я вращалась между ними как маятник. Переходила взглядом от одного к другому, будто и вправду не знала, кто из них сейчас ближе. И в то же время — чувствовала, как невидимая ниточка тянется к нему. К Саше. Ниточка тёплого беспокойства. Протянутого молчания. Ощущения, что если он не будет нас слушать — я останусь в чём-то недосказанном.

— Сударь, умоляю, усмирите свою даму, — сказал Артём с комично театральным оттенком.

И вдруг — лёгкий, почти нечаянный звук.

Сдержанная, но настоящая усмешка Саши. Как щёлкнувшая спичка.

Он поднял глаза. Скользнул по мне взглядом. Небрежно. Вроде бы. Но я почувствовала, как он на мне задержался — на долю секунды дольше, чем можно было бы оправдать случаем.

— Алиса, успокойся. Мы вечером поговорим, — сказал он.

Просто. Спокойно. Но так, как будто в этих четырёх словах было всё, чего мне не хватало весь день. Как будто он уже решил, что будет со мной — в другом времени, где всё тише и ближе.

— Допрос окончен? — спросил Артём.

— Да. Можешь быть свободен.

— Ну ещё бы, — усмехнулся он.

Какое это было странное, удивительное чувство — стоять между двумя такими разными мирами и чувствовать, что я в тепле.