«Аргентина после». pov Саша (2/2)

Весеннее солнце ударило в лицо, на миг ослепив. Воздух был наполнен голосами малолетних пиздюков, которые толпились на крыльце, смеясь, перебрасываясь шутками, уткнувшись в телефоны. В стороне, чуть дальше от входа, стоял он. Они. Андрюха и Кенни.

Нашей дружбе изрядно досталось, и мне было неясно, на каком она сейчас этапе — разбитая или ещё подлежащая ремонту, но пройти мимо я не смог. Это было слишком странно. Слишком неожиданно.

Я развернулся и, не особо сдерживаясь, крикнул:

— С каких это пор?!

И ухмыльнулся, как полный идиот, совершенно не скрывая своей заинтересованности. Кенни медленно повернула голову и скривилась.

— А чё? — бросила она лениво.

Андрюха тоже слегка повернулся, но не спешил показывать лицо полностью. Я заметил только лёгкую ухмылку на его губах.

— Бля, Сань… иди гуляй, — сказал он беззлобно, даже с теплотой.

— Базара ноль, — хмыкнул я, развернулся и пошёл прочь.

И только потом, удалившись на значительное от них расстояние, вдруг вспомнил… Когда-то Лиманский вообще-то стеснялся матом ругаться. А теперь — вот так, в лоб. Как будто что-то в нём треснуло.

Мимо меня, громко переговариваясь, прошла стайка ребят на пару лет младше. Один из них тащил в руке телефон, из которого надрывно рвался какой-то бестолковый трек с тяжёлым басом и заедающим припевом. Они шли плотной кучкой, пинали асфальт, подвывали припеву, подражали танцам из какого-то видео, кидали шуточки в сторону девчонок, которые старались не смотреть им в глаза.

Я замедлил шаг. Словно бы задело что-то. Как щелчок — где-то глубоко внутри. Странно, но в этот момент меня вдруг пробрала жгучая, отчётливая ностальгия. До дрожи в пальцах, до легкого зуда между лопатками. Всё это я уже когда-то видел. Только без музыки, без колонок. Но были тогда не они — а Лазарев и его шайка. Те же ухмылки, та же самоуверенная походка, те же выкрики в спину — только адресованные мне. И тогда это казалось концом света. Я шёл с потупленным взглядом, стискивал пальцы в кулаки в карманах куртки и просто ждал, когда они наконец исчезнут за поворотом.

А теперь я вдруг заскучал по этим дням. По своей слабости, по наивной уязвимости, по детской боли, которая тогда казалась смертельно важной. Я бы многое отдал, чтобы вновь увидеть Лазарева тем глупым мальчишкой — дерзким, с мокрыми от снега кроссовками, в сером пуховике. Это было по-своему красиво — его ухмылка, его задор, его искренность в желании казаться крутым.

Сейчас я смотрел на этих шумных пацанов и видел в них отражение прошлого. Один из них, особенно резвый, видимо, считал себя центром вселенной. Наверняка думал, что он тут самый остроумный. Схватить бы его за капюшон, оттащить, пнуть под зад, отправить катиться по склону за школьной оградой — и его дружки бы сразу разбежались, испуганные, как воробьи при хлопке ладоней.

Но я только прошёл мимо. С лёгкой усмешкой на губах, с какой-то непривычной теплотой внутри.

САША БЕЛЬСКИЙ: «Кенни с Андрюхой мутит?»

НИКИТА МАЛАЕВ: «вроде бы»

САША БЕЛЬСКИЙ: «бля… стой»

САША БЕЛЬСКИЙ: «вы же не общаетесь. откуда инфу тянешь?»

НИКИТА МАЛАЕВ: «долгая история»

НИКИТА МАЛАЕВ: «считай что я её простил»

САША БЕЛЬСКИЙ: «жесть»

САША БЕЛЬСКИЙ: «она сейчас так глянула на меня, будто я мусор под ногами»

САША БЕЛЬСКИЙ: «курица рыжая»

САША БЕЛЬСКИЙ: «прости»

НИКИТА МАЛАЕВ: «ахахах»

НИКИТА МАЛАЕВ: «поверь, ты о ней ещё самого безобидного мнения»

За углом школы меня встретил Меркурьев, он подъехал на машине. Я прыгнул на переднее пассажирское.

— Ты ведь уверен, что он там? — спросил я у Валерки, слегка переживая.

— Час назад был. Проверишь. Позвонишь, если что…

* * *

Меркурьев вывез меня на край города — туда, где разбитая дорога растворялась в серых пятнах талого снега, а трясина растекалась вокруг ржавых остовов заброшенных зданий. Солнце стояло высоко, его лучи отражались в лужах, в тонком слое льда, который ещё держался на земле. В воздухе пахло сыростью, оттаявшей землёй и едва уловимым запахом масла и металла, ещё доносившимся с бывшей промзоны.

Я смотрел вперёд, но чувствовал, как внутри меня что-то медленно сворачивается в тугой узел.

— Слушай, а пошли со мной? — спросил я тихо, стараясь не выдать тревогу.

Валерка бросил на меня взгляд и ухмыльнулся.

— Ты кого боишься? Ты чё?

— Не знаю. Да странно всё это. Бля, учитывая, что вы уже собирались… Несколько раз. Без меня.

— Ну… Слушай, я так-то по делам собирался, — важно засуетился Валерка, — ну хочешь, я его наберу… Он выйдет…

Я молчал, разглядывая приборную панель. Часы показывали 13:57.

— Не знаю… — пробормотал я, глядя, как солнце рассыпается бликами на капоте.

— Погоди, ща наберу…

— Стой, подожди…

Но Валерка уже держал в руках телефон, прокручивая список контактов большим пальцем. Я не успел осознать, что делаю, просто схватил его за запястье.

— Ты чё, ну? — он снова усмехнулся, но в его глазах промелькнуло что-то непонятное.

— Бля. Да я не знаю… Сука, я не знаю, что со мной происходит… А вдруг его там нет?

— Он там.

— Он знал? Он знал, что я планировал прийти?

— А ты как думаешь?

Я провёл языком по сухим губам.

— Так ты сказал ему… А почему он… Почему он сам мне не позвонил?

Валерка глубоко вздохнул, запустил пальцы в волосы, словно взвешивая, стоит ли говорить дальше.

— Бля, долгая история… Он выписки твоей ждал…

Я медленно поднял голову.

— Ах, он знал… — слова давались мне с трудом, будто я проглатывал гвозди. — Ты сливал ему информацию, да? Как и все остальные…

Валерка пожал плечами.

— Ну… Я не знаю насчёт остальных. Он мало с кем корешился здесь, когда приехал… — Валерка вдруг замер и уставился куда-то вперёд, сквозь лобовое стекло. — О… Чёрт, ну конечно…

Я сразу понял. Даже не пришлось поворачивать голову — почувствовал нутром. И не хотел смотреть. Не сразу. Когда я всё же поднял глаза, сердце дрогнуло.

Лазарев стоял возле старого шаткого мостика.

Но это был не тот Лазарев, которого я помнил. Этот был выше, шире в плечах. Черты лица огрубели, взгляд стал жёстче, даже осанка изменилась. Одежда на нём была тёмная, простая — чёрная толстовка, джинсы. Без прежней яркости, без намёка на былую ухоженность. Когда-то его мать не жалела денег на вещи, превращая Тимура в мальчишку с обложки. А теперь… Теперь он выглядел так, словно ему всё это стало не нужно.

И всё равно это был он. Я замер.

— Ну ладно, давай… Выходи… — пробормотал Валерка.

Я сглотнул.

— Пиздец…

Губы сами собой растянулись в улыбке, но она была не радостной. Скорее, защитной. Как будто я впервые за долгое время испытал что-то похожее на страх и не знал, куда его деть.

Четыре года. Или пять? Сколько лет мы не виделись?

Телефон Валерки завибрировал. Он достал его из кармана, взглянул на экран, поморщился и ответил.

— Сейчас, подожди пару сек… — сказал он в трубку, видимо, объясняя, почему я так и не вышел из машины.

— Он ломается? — донеслось в ответ.

— А ты как думаешь? — Валера фыркнул, перехватывая взгляд Тимура через лобовое стекло.

Сука.

Осознание того, что этот голос принадлежал Тимуру, пришло на секунду позже. Я подавился эмоцией.

Лазарев стоял у моста и говорил по телефону, но при этом смотрел прямо на меня. А я… Я продолжал пялиться на него, периодически опуская взгляд на телефон, словно пытаясь понять, где он настоящий — там, в десятках метров от меня, или здесь, в динамике трубки.

Из уверенного в себе Александра я снова превращался в жалкого щенка. Испанский стыд пробирал до костей. Каждый его экзамен я провалил. Всё завалил. Окончательно. И теперь сидел в этой машине, застыв, как идиот, пока он ждал.

— Если он не выйдет, я сейчас съебусь отсюда, — донеслось из динамика.

— Он всё это слышит, — Меркурьев скосил на меня взгляд, но я даже не дёрнулся.

— Дай ему трубку.

Валерка только покачал головой и протянул мне телефон.

Я не торопился брать.

— Какой смысл? Я и так всё слышу, — пробормотал я, но всё равно протянул руку.

Пальцы предательски дрожали.

Я поднёс трубку к уху, но не сразу смог что-то сказать. Просто смотрел себе на колени, потому что чувствовал, как по телу разливается дурацкая слабость.

Я опять нашёл его взглядом через лобовое стекло. Тимур улыбался, но это так плохо было видно. Но я чувствовал. Чувствовал его неровное дыхание в трубке. Такое порывистое, будто бы мысль крутилась у него на языке, но он не знал, с чего начать.

— Саша…

Блять. Сука. В глазах защипало так, что пришлось моргнуть, резко, несколько раз подряд.

— Что? — ответил я едва слышно. Тоже хрипло.

— Бог мой Майкл, хорош… С хера ли ты ломаешься…

Тот же голос. И совершенно другой.

Огрубел. Обрёл новые черты. Какого хрена он до сих пор звучал родным? Мы дружили детьми, и я помнил другой голос. Быстрый, звонкий, заливистый… Но вот интонации… Интонации не изменились ни на каплю.

— А кто сказал, что я ломаюсь?

Молодец. Выкрутился.

Почти. Хотя бы не совсем растёкся лужей по сиденью. Хотя бы не дал сразу сожрать себя с потрохами. Я годами учился быть стальным. Учился держать лицо, создавать иллюзию. Старался, будто это что-то значит. И ради чего, если в самый важный момент я так громко облажался?

— Считаю до пяти и съёбываю.

Раз.

Тело не двигалось.

Два.

Пульс гремел в ушах.

Три.

Я сжал телефон так, что пальцы побелели.

— Куда?

— Какая разница? — почти шёпотом ответил он.

Этот голос.

Чёртов, сука, самый родной голос на свете.

— Сань, вы бля чё как себя ведёте, я не могу… Как бабы… — Валерка ржал во весь голос, продолжая слушать наш телефонный разговор.

Но я его почти не слышал. Всё внимание — только туда, за стекло, где стоял Лазарев.

— Да сам ты баба, — выдал я, но, сука, в трубку.

— Ты волосы покрасил, — Тимур протянул фразу спокойно, но я чувствовал — он разглядывает меня.

— А ты уже досчитал до пяти?

Молодец, Александр. Хороший ход. Очередной финт.

Как же дешево.

Как же убого было пытаться выдать себя за стального, когда нутро трясётся. Как будто он не видит. Как будто он не знает.

— Почти.

— И куда ты потом?

— Время вышло.

— Бля, хватит строить из себя… — выдохнул я, но Тимур уже сбросил вызов.

Развернулся и пошёл.

Вот он момент. Вот он — грёбаный шанс.

Тяни ручку, выходи, не будь куском дерьма.

Но я остался сидеть, а он уходил.

— Он ведь обратно пошёл?

— Ясен пень, — Валерка лениво кивнул, заводя мотор. — Всё, догоняй… Мне ехать пора.

Дверца хлопнула. Машина плавно тронулась с места.

А я остался. Первым делом хлопнул себя по карманам. Сигареты… Наверное, они лежали в рюкзаке. Я поднял голову. Тимура уже не было видно — значит, он не сбавлял шаг. Но я понимал — он чувствовал. Знал, что я выйду из машины. Что пойду следом.

Мостик скрипнул под ногами, едва держась на честном слове. Доски кое-где прогнулись под тяжестью времени. Я ведь уже был здесь — совсем недавно, с Никитой… И теперь шёл здесь снова, медленно, вглядываясь в знакомый пейзаж — впитывая его так, будто видел впервые.

Наш Скворечник. Облупленные стены, окна, потемневшие от сырости и времени. Летом его скрывали заросли, а в середине весны сюда и вовсе было не добраться — река выходила из берегов, затапливая тропу. Но сейчас, в марте, был самый подходящий момент.

Когда-то Тимур оставил это место мне. Доверил. Просил присматривать, кормить птиц…

А я забыл. Просто вычеркнул его из памяти, как будто оно никогда не существовало.

«Он был ебучей сволочью, которая позволяла себе издеваться надо мной. Он был мудаком, Андрюх. Он был мудаком, прилюдно меня чморящим…»

«Андрюх, я облажался. Только теперь до меня доходит… Тимур был тварью низкого сорта. Он… блять, он понтовался за счёт того, что был гораздо сильнее… »

«Не знаю, почему, но мне до сих пор мерзко осознавать, что мы были друзьями… Как будто всё это и не со мной было. Лен, только не говори об этом никому…»

Я шагал по мосту, надеясь, что Тимур понимал. Что знал: я не предавал его. Не хотел забыть. Но мозг допустил роковую ошибку — переписал его заново. И я не помнил Тимура как близкого друга. Я помнил его как мудака.

«Скучаю по вам. Ну ладно. Не забывай подкармливать птиц в нашем скворечнике. Обними Лиманского и дай этому лоботрясу Егору подзатыльник за то, что он трубки не берет. Люблю, целую, всё такое. Кажется, именно так говорят, когда прощаются по телефонной трубке.»

«Ты мечтал быть на меня похожим. У тебя почти получается…»

Таблетки сделали своё дело — выжгли из головы целые фрагменты прошлого, размыли контуры, стерли грани. Осталась только каша из образов и крошки воспоминаний, слепленные в нечто уродливое и неправильное. Когда он, возможно, думал о нашей встрече, перебирал в голове старые шутки, улыбался, вспоминая нас, я сидел на корточках за школой, дымил с пацанами и поливал его грязью.

Снег таял. Земля под ногами разбухала, оголяя черные пятна болотистой грязи. А я шагал вперёд, ощущая, как что-то тянет к земле. Как будто эти несколько лет вдруг обрушились всей тяжестью. Меня можно было столкнуть в лужу, и я даже не попытался бы удержаться.

Я просто шёл — и почти не моргал, лишь бы не дать глазам предательски заслезиться.

Наших птиц никто не кормил.