«Аргентина после». pov Саша (1/2)

На дворе стояла середина марта. Всё вокруг было мокрое, скользкое, и воздух уже не колол лицо, а просто щекотал — холодный, но терпимый.

Нам в этот день поставили прийти к третьему уроку, но я припёрся раньше, по привычке застряв за углом. Сигарета медленно горела между пальцев. Я накинул капюшон, прислонился к стене, затянулся — и дым мягко пополз вверх. Докурив, я бросил окурок в лужу. Он шипнул — будто обиделся — и пошёл ко дну. А я двинулся дальше, неспешно обогнув здание школы.

Наше школьное футбольное поле уже давно просилось на пенсию, но движуха на нём всё ещё случалась. Егор Байдавлетов носился с мячом. Весь в поту, футболка прилипла к спине, лицо красное.

Он гонял мяч с пятиклашками. Мелочь пузатая, максимум метр с кепкой. Шесть человек — стаей бегали, визжали, как воробьи после дождя. А Байда — как взрослый в детском саду. Бог мой кот, ржач полный, и по росту он от них почти не отличался. Будто и паспорт ему выдали по ошибке…

Но в этом было что-то чистое, что-то настоящее. Странно, что раньше я этого не понимал и ошпаривал его по полной программе за такое поведение… бывало, словом припечатаешь так, что потом обидится и полдня молчит. А сейчас… хрен его знает. Словно что-то щёлкнуло. И я вдруг понял — немного завидую. Не игре, а самому ощущению — как он живёт. Смакует момент. Каждую секунду ловит, словно знает, что жизнь — штука не бесконечная, и потому надо хватать её жадно, руками, зубами, пока не растаяла.

— Нифига себе, как быстро снег испарился, — выдохнул я, когда рядом вдруг возник Барситонян. Появился, как всегда, тихо. Я сначала даже не заметил.

— Ага… весна врубила турбо-режим, — пробормотал он.

— Байда как всегда…

— Человек радуется жизни, — усмехнулся Самвел, — чё ты от него хочешь…

— Пристал к малолеткам, будто сам ещё в третьем классе.

— Слушай, давай не надо… Он же с моими играет.

Я сначала не врубился, а потом заметил. Точно, это же были младшие братья Самвела.

А я, как дурак, с налёта — «малолетки». Неловко вышло.

— Где они только мяч нашли?

— Спёрли где-то. Либо из спортзала, либо кто-то после выходных забыл. Тут же постоянно бегают пацаны с района. Поле хоть и раздолбанное, но живое.

Солнце било в глаза, отражалось в лужах, и от этого казалось, будто весь мир залили жидким светом. Я стоял, куртку чуть расстегнул — воздух был холодным, но в нём уже чувствовалась жизнь. Байда в это время снова навернулся и начал ржать, как сумасшедший.

Через пару минут он заметил нас и прибежал — весь запыхавшийся, но довольный.

— Чё, Андрюху-то выписали? — спросил он, опершись руками о колени. Волосы липли ко лбу, глаза блестели от адреналина.

— Без понятия, он не писал, — соврал я без паузы.

Соврал легко, будто так и надо. Потому что никто до сих пор не знал. Ни Байда, ни Самвел. Андрей никому не разболтал. Всё, что тогда случилось у него дома, укрылось в тени. Ни слова, ни намёка. А с Евой пацаны пересекались исключительно через меня. Так что снаружи всё выглядело ровно, как будто ничего не случилось.

— Так чё, позвони ему, — усмехнулся Байда, снова выпрямившись. — Скажи, чтоб не скисал, а вылез уже из своей берлоги. Чё он, реально, как призрак, — с юмором в голосе, с той фирменной лёгкой насмешкой, за которую его и любили. — Мы тут пашем, задницы греем на уроках, а он фигнёй страдает.

— Пашем? Ты лучше иди, продолжай водить хороводы с пятиклашками.

— Э, хорош гнать, — протянул он с усмешкой, — это же братья Самвела. Я тут типа как… старший брат. Ну, второй в смене.

Егор скосил взгляд на Барситоняна и слегка смутился. Самвел лишь криво усмехнулся в ответ. К нему тут же подбежали его мелкие — младшие братья с парой пацанов из их класса. Шумные, с мячом, с рюкзаками…

— Ну чё, двинули в школу? — спросил у меня Байда, хлопнув себя по штанам и сбивая пыль с колен.

* * *

АЛИСА АПРЕЛОВА: «ты не взял физику»

АЛИСА АПРЕЛОВА: «тетрадь»

САША БЕЛЬСКИЙ: «блять…»

САША БЕЛЬСКИЙ: «надеюсь, она не будет проверять сегодня»

САША БЕЛЬСКИЙ: «возьми её с собой на всякий»

В класс медленно заползали все наши. Когда зашла Астафьева, она сразу поймала меня взглядом — почему-то в этот момент я смотрел в дверной проём и сразу заметил — а потом поманила рукой — зачем?! — спокойно так, даже мягко — но в её движении было что-то такое… будто она точно знала, что я встану.

Я кинул рюкзак на парту и вышел за ней.

Коридор был пуст, только солнце заливало пол своими золотыми пятнами. Мы устроились на подоконнике — тёплом от солнца, обшарпанном, с трещинками в краске — классика местной эстетики. Лена выглядела странно. Не растерянно, нет — скорее так, как будто у неё в голове крутилась мысль, которую она сама ещё не до конца поняла.

— Я вчера Тимура видела, — сказала она тихо, будто боялась, что стены подслушают. — С Самвелом. И ещё с тем… ну, который с вами раньше тусовался. Старше вас был.

— Валерка Меркурьев?

— Да.

— Они тебя узнали?

— Нет, даже не увидели.

— Слушай, я тебе такой фигни наговорил про него… — вкинул я зачем-то.

— По поводу?

Вот чёрт. Она забыла. Тот разговор — про Персика, про старые травмы, про всё это недопонимание, в котором мы увязли как в трясине. Мы тогда с ней — да и не только с ней — выдумали себе картинку, собрали её из слухов, обрывков, сплетен…

— Тебе не стоит переживать. Мы ошибались, все мы… На самом деле он… — и я замялся.

— Вы ещё не виделись?

Я вдруг ощутил, как память снова бьёт в виски — резкими вспышками, как старые слайды. Мысли поднимались со дна.

Я боялся встречи. По-настоящему. Потому что всё внутри уже собралось в картинку — как в кино, где знаешь, чем закончится сцена. А вот реальность всегда умела удивить.

И, наверное, больше всего я боялся, что он увидит во мне кого-то чужого. В его памяти, должно быть, остался «Аргентина до» — худощавый зубрила, сутулый ботан. Весь из нервов и учебников, вечно копающийся в себе, как будто можно выудить характер из глубины мыслей. Я тогда ещё только учился быть дерзким. Учился держать взгляд, говорить грубее, смеяться громче. Я старался казаться круче, чтобы не утонуть в его харизме. Но теперь во мне жил «Аргентина после». С выбеленными волосами — что он, кстати, совсем бы не поощрил — с выученной ухмылкой, с этим новым, уверенным «я», за которым больше не нужно было прятаться.

Или же я боялся сломаться. Увидеть его и почувствовать, что провалился с треском. Хотя какая теперь была разница?

Лена ждала моего ответа. Слова в голове складывались, но рот не слушался.

Когда не видишь друзей несколько лет, когда связь тонет в быту, в новых лицах, в других историях — они медленно переходят в категорию «был когда-то». Из «близких» — в «знакомых». Из «знакомых» — в «тень прошлого». Проходит время, и ты сам не замечаешь, как человек, который знал тебя до костей, вдруг становится лишь призраком воспоминаний.

Тимур помнил меня другим. Лазарев знал Сашеньку с глазами по пять копеек, тянущегося к огню. А теперь перед ним появился бы я — с этим огнём внутри.

— Я потом тебе всё расскажу, — ответил я, не зная, как продолжить, — ты не видела Самвела?

— На улице видела, — кивнула она, всё ещё ожидая от меня какого-то продолжения, — слушай, скажи… На что ты намекаешь, когда говоришь, что мы всё выдумали?

— Он не был ни в какой исправительной. Он всем соврал. Просто решил свалить от нас в другой город и понтануться под конец.

— Как ты узнал? — опешила Астафьева.

Она уже начала тревожиться. Это была не тревога за себя — нет. Это была другая, странная, тихая дрожь. Как будто боязнь разрешить себе надеяться. Боязнь снова думать о нём хорошо.

— От Меркурьева.

— Саша… Боже. Почему он мне не написал?

— Потому что он знал… Знал, что его боялись.

Я вдруг подумал — а может, за это время Тимур и сам услышал обо мне что-то… не то. Сплетни, домыслы, грязные полуправды, которыми меня закидывало в разные периоды. Моя биография, если верить слухам, уже давно складывалась в пухлую тетрадь, исписанную чужими руками.

Лена сейчас сидела и ломала голову. Помню, как она говорила, что боится его… что сильно ошиблась в нём. А теперь в ней будто что-то проснулось — ожидание, смутное предчувствие…

— Когда ты мне расскажешь?

— Подожди пару дней.

Наши взгляды встретились — и в Астафьевой вдруг вспыхнуло всё то, что я когда-то знал о ней. Милая девочка с косичками, с розовым рюкзачком, с детской улыбкой и верой в добрых людей. Подружка Тимура, которая знала о моих чувствах… Детство. Наше странное, светлое, местами болезненное, но почему-то до сих пор такое тёплое. И стоило мне сказать хоть пару особых слов о Лазареве, как она тут же оживилась.

Наверное, отношения с неотёсанными лгунами и шантажистами вроде Каленковича оставили в ней нехватку чего-то настоящего. Может, в глубине души она всё это время хранила надежду, что Тимур однажды вернётся — другим, спокойным и зрелым.

А я вдруг почувствовал странную штуку — даже не ревность, нет… Скорее, обиду. Детскую. Ту самую, которая когда-то жгла в груди, когда она смотрела не на меня, а на него. Это чувство было таким простым, честным, живым, что я даже растерялся. Бог мой кот, за эти года я стал таким черствым. А тут — живая, почти забытая эмоция.

Потом мы с Ленкой поднялись с подоконников. Ко мне тут же подбежал Байда — взъерошенный, глаза бегают, будто за ним кто-то гнался.

— Сука… Кретин… Он опять меня стопанул…

Речь была про дежурного. На этой неделе за порядком в школе следили одиннадцатые классы. И Егора периодически тормозили — то на лестнице, то в дверях. И каждый раз он заводится, будто его личное достоинство оскорбили.

Я лишь закатил глаза.

— Может, меньше носиться будешь?

Байда резко втянул воздух, явно готовясь спорить, но в последний момент передумал. Я уже было подумал, что он успокоился, но тут он хитро прищурился:

— А чё вы с Астафьевой там ворковали?

Сплетник.

— Она Тимура видела.

— О как… — протянул Байда, сразу заёрзав.

Я прищурился. Конопатые щёки заныли от напряжения.

— С Самвелом и Меркурьевым, прикинь?

— Хера себе…

— С Лиманским, — соврал я.

— Бля…

— И с тобой, — добил я, складывая руки на груди.

На секунду он застыл, будто его ударили под дых.

— О… Ленка… Она напугалась что ли?

Я видел, как на его лице промелькнул страх, но он тут же метнулся к другому варианту. Теперь он изображал благородную заботу о Ленке, будто всё это время только об этом и переживал. Пиздел как дышал.

— Ты прикалываешься?!

— Чего? В смысле? — возмутился он, словно не понимая, но быстро сдулся, осознав, что ему всё равно придётся объясняться. — Саш, ну блин… Ты же сам знаешь, почему…

— Лазарев встретился со всеми… кроме меня… По кой чёрт вы врали?

— Ты понимаешь, почему…

— Объясни…

— Блин, Андрюха попросил. Да я знал, что ты догадываешься. Мы просто… — он запнулся, нервно выдохнул. — Бля… Мы не до конца понимали, что с тобой происходило. Но ты же помнишь… Помнишь, каким ты становился.

Я напрягся.

— И?

— Мы переживали. А потом — больничная койка… Мы боялись, что ты…

— Прошло несколько недель, алло! — парировал я, чувствуя, как внутри закипает раздражение. В чём, мать его, причина?

— Сорян, брат. Поговори с Андрюхой. Там ещё… — он замялся, будто сомневался, стоит ли говорить дальше. — Ещё одна тема была.

— Какая тема?

— Тимур… он… Он всякой херни навыдумывал. По типу… Бля, Сань, спроси у Андрюхи, правда, я и сам не понял…

Навыдумывал.

Слово глухо стукнуло в висках, раскололось эхом.

Я как облитый ледяной водой вернулся в кабинет. Уселся, подвинулся к окну. Накрыл лицо ладонями, на секунду провалился в темноту.

Кто-то сел рядом. Я медленно повернул голову. Андрюха.

— Здорова, — выдавил я, всматриваясь в его лицо и пытаясь уловить, осталась ли там обида.

Ещё не понимал до конца, остыл он или нет. Всё это время мы не общались.

— Привет.

В голосе Лиманского не было ни холода, ни напряжения.

— Прогуливал? — спросил я, пытаясь не улыбаться.

— Ага.

Он достал сложенный вдвое листок, развернул его и молча положил на парту. Не прямо передо мной, а перед собой — но так, чтобы я точно заметил. Это была справка из больницы.

— Как оно?

— Неплохо, — он спокойно пожал плечами.

— Липовая? — я окинул взглядом справку.

— Да, — он кивнул, но я понимал, что он стебётся, потому что Андрей никогда бы не принёс в школу липовую справку.

— Как Яна?

— Нормально. Как Алиса?

— В порядке.

Однословные ответы, скупые фразы. Попытки наладить общение, которое больше не клеилось само по себе.

— А ты чё помятый какой? — он меня осмотрел. — Хоть бы рубашку погладил.

— Я не из дома.

— У неё утюга нет?

— Есть.

Мы переглянулись. Выдержали пару секунд молчаливой битвы взглядов, а потом почти синхронно отвернулись.

Звонок на урок выдернул нас из этого молчания. Андрюха, будто только сейчас решившись, опять повернулся ко мне.

— Ничего себе. Шея чистая. Хотя бы она тебя не позорит.

Я неосознанно провел пальцами по области шеи. Отвернулся к окну и ухмыльнулся. В кабинет вошла физичка, начался урок.

* * *

ВАЛЕРКА МЕРКУРЬЕВ: «да ты слушай его больше»

ВАЛЕРКА МЕРКУРЬЕВ: «Байда просто не умеет объяснять»

ВАЛЕРКА МЕРКУРЬЕВ: «речь была вообще о другом»

САША БЕЛЬСКИЙ: «я уже понял»

ВАЛЕРКА МЕРКУРЬЕВ: «я выехал»

САША БЕЛЬСКИЙ: «ок»

После уроков я задержался дольше обычного. Больничные прогулы дали о себе знать — оценки были на грани, балансируя между «ещё сойдёт» и «надо срочно исправлять». Самое забавное, что месяц назад мне было глубоко плевать на всё это. Теперь пришлось наверстывать.

Учительница сосредоточенно рылась в кипе бумаг, пытаясь отыскать дополнительные задания, а я, привалившись к стене, ждал. Коля Щелкунов, застрявший здесь по своим причинам, нервно ёрзал на месте. Он избегал встречаться со мной взглядом — с того самого дня, когда мы говорили в его подъезде. Он будто понял, что сболтнул лишнего. Ещё недавно мне казалось, что его слова были полной чушью, но теперь… Теперь я не был так уверен. Может, он и правда видел ситуацию именно так, с точки зрения обделённого, обиженного мальчугана, которого никогда не принимали в серьёзные игры.

Я лениво скользнул взглядом к окну — на улице, прямо у школьного выхода, стоял Андрей. Но не один. С ним была девчонка. Чуть вызывающий, нарочито небрежный наряд. Волосы, отливающие медным огнём. Кенни Сова.

Даже моргнул несколько раз, не веря глазам. Андрюха и Кенни? Серьёзно?

Я дождался, пока учительница протянет мне стопку заданий, пробормотал «спасибо» и, не задерживаясь ни на секунду, рванул вниз по лестнице. Перепрыгивая через ступеньки, я почти вылетел на улицу.