Сдаться. pov Алиса (2/2)

— Он был в восьмом. А я — в одиннадцатом, — произнесла я, сглатывая комок, который образовался в горле после такого количества откровений.

Всё, я вновь была пьяной, расклеившейся и обнажённой мыслями. А Бельский продолжал любоваться моими откровениями.

— Три года разницы?

— Да.

— Почему он?

— Он был первым красавчиком в школе. Лидер класса. Плохой… лидер. Лидер улицы, а не класса… — мысли бесконечно путались, и я едва осознавала, какую чепуху несу, — учителя его ненавидели, а девчонки мечтали с ним встречаться. Его именем были исписаны все кабинки в школьном туалете… И пацаны — его друзья — они его очень любили, держались за него…

— А ты?

— А я была хорошисткой из старших классов. Ему, наверное, льстило, что в него влюбилась глупая старшеклассница. Но мне было противно от этого. Противно от того, что он мог подумать, что я сошла с ума из-за этой любви. Боже, забей… — я тихо выдохнула, пытаясь скрыть смущение. — Но я никогда не воспринимала его младше… Мне казалось, что мы ровесники.

— Конечно, — сказал Саша с почти безмятежной усмешкой, — тебе же до сих пор четырнадцать.

Я рассмеялась, не выдержав.

— Да.

В двадцать с небольшим я казалась ему блаженной школьницей.

— Алиса…

— Что? — я посмотрела на него выжидающим взглядом, через каждую секунду всё больше осознавая нарастающую стыдобу за рассказанную историю.

Бельский чуть наклонился вперёд, будто собирался сказать что-то важное.

— Хватит влюбляться в детей, алло…

Саша прыснул со смеха, сталкиваясь со мной добрым, почти лукавым взглядом, явно не скрывая своего удовольствия. В его голосе одновременно ютились забота и насмешка, сожаление и некий странный интерес.

Он намекал на себя… В очередной раз ловко поддевая меня, вновь задев болезненную тему — тему моей невысказанной, но пронзительно ощутимой страсти к нему.

Его слова запустили новый вихрь мыслей, заставляя меня осознать очевидное: всё это время я воспринимала его своим ровесником. Мне не казалось, что между нами есть разница, пусть даже формально она существовала. Более того, даже рядом с Андреем я иногда ощущала себя младше, наивнее… хотя им обоим всё ещё не было восемнадцати.

— Прекрати, — я закрыла глаза, стараясь спрятаться от накатившего стыда. Одним плавным движением я попыталась сделать глоток, но в бокале уже не было ни капли.

— Собираешься глотать воздух?

Я открыла глаза, сталкиваясь с его ухмылкой. Заглянула в его кружку — в ней тоже было пусто. И я опять подняла бутылку, чтобы налить нам ещё.

— Да пошёл ты в задницу, — усмехнулась я горячо, с нажимом, будто бы устала от его нескончаемых шуточек, — ты специально меня высмеиваешь, чтобы я молчала до конца дня?

— Нет. Я просто подстрекаю, — ответил Бельский спокойно, как будто смакуя каждое слово. В этом ответе звучала привычная насмешка, от которой я всегда заводилась. Конечно, он помнил, как часто я бросала ему: «Хватит меня подстрекать!» — и наверняка даже размышлял, откуда я вообще взяла это слово.

Я опустила глаза на его руку, спокойно покоящуюся на столе, и, недолго думая, хлопнула его по пальцам — легко, почти безобидно, скорее из-за желания отвесить хоть какой-то ответный жест.

— Прекрати, — сказала я вдогонку своему действию.

Он улыбнулся шире, но не спешил отвечать. Лишь склонил голову чуть набок, словно приглядывался ко мне, изучая реакцию.

— А то что?

Я застыла. Воспоминания откинули меня на несколько месяцев назад, когда я стояла в дверях комнаты Андрея и в отчаянии пыталась уговорить Бельского прекратить припоминать мне, что я на него запала.

Моя рука остановилась — перестала шлёпать его — но она замерла на его ладони. Не знаю, зачем, но я обняла его пальцы своими, до сих пор так бесстрастно лежащие на столе. Взгляд его был направлен на моё лицо, никак не на действия. Саша просто чувствовал и продолжал смотреть мне в глаза.

— Это выглядит как домогательство.

— Что? — спросила я, всё ещё не убирая своих пальцев с его.

— Растление малолетнего.

И тут я убрала ладонь, вызвав его улыбку на то, что его слова сработали и я всё-таки опять застыдилась своих действий. Мне так нравилось, что алкоголь тоже действовал на Сашу — теперь он хотя бы улыбался, когда желал кольнуть меня словом или спугнуть. Пьяные огоньки плясали в его глазах.

— Курить хочу, — я взяла инициативу в свои руки, поднимаясь со стула.

* * *

На балконе дышалось ничуть не легче. Лёгкий морозный ветер пробирался сквозь открытое окно, но он не приносил облегчения. Скорее, наоборот — только острее чувствовалась напряжённость момента, только яснее осознавалось, что мы стоим здесь вместе — пьяные, раскрепощённые, но всё так же запертые в бесконечной игре друг с другом.

Саша оставался играющим, осторожным, будто выжидающим каждого моего откровенного движения, каждой реакции, которая могла бы выдать меня. А я, пусть и сопротивлялась, не переставала палиться. Бельский чувствовал это, видел насквозь, и, конечно же, не упускал шанса воспользоваться. Он дёргал за ниточки моих нервов, проверяя, как далеко можно зайти, провоцируя, но не перешагивая черту.

— Что тебе говорил Андрей? — спросил он.

Вопрос был слишком неожиданным, и у меня было всего несколько секунд, чтобы решить, что сказать. Я не хотела говорить о чём-то, что касалось нас. Не хотела, чтобы он снова вытягивал из меня правду, снова ловил на эмоциях. Хотела показаться пьяной и беспечной, будто мне всё равно.

— Они с Тимуром собирались найти того парня… ну, который тебя…

— Конлака?

— Да, — кивнула я, удивлённая тем, как легко он об этом заговорил.

— Ты познакомилась с Тимуром?

— Да, — ответила я и, опасаясь, что разговор снова примет нежелательный оборот, быстро добавила, — они хотели…

— Хотели найти его? — спросил Саша.

— Да.

— В этом нет смысла.

— Ты не хочешь ему отомстить?

Саша резко посмотрел на меня, словно пробуждаясь от какого-то полусна.

— Как много ты знаешь?

Я нервно сглотнула. Лиманский просил меня молчать, и после всего, что случилось сегодня, я понимала — единственное, что я могла сделать правильно — это не подвести его снова.

— Что-то знаю, — пробормотала я, стараясь звучать небрежно, но в голосе прозвучала неуверенность. Казалось, я нарочно подогревала его интерес, заставляя гадать, что именно скрываю. Пьяная дура. — Пошли обратно? Мне холодно, — быстро предложила я.

И я бросилась прочь от его сонных, затуманенных вином глаз, скрываясь в спасительном полумраке квартиры. Позади, на балконе, он снова усмехнулся — коротко, почти насмешливо, докуривая сигарету.

Саша понимал, что я вступлю в эту игру лишь после того, как услышу от него слова признания. Но Бельский ждал другого. Он хотел не просто заставить меня раскрыться, он стремился вынудить меня сознательно сделать этот шаг, первой признаться — в слабости, в желаниях, в подлинных чувствах.

Подойдя к столу, я потянулась к бутылке вина, не задумываясь, вылила в стакан остатки. Мой взгляд скользнул к его кружке — почти пустая. Я машинально подняла свой бокал и перелила в неё половину вина. Мгновение смотрела на рубиновую жидкость, задумавшись, а затем, словно подчиняясь невидимому импульсу, добавила ещё немного.

— Умышленное спаивание детей — это тоже уголовка, — его голос прорезал тишину.

Я обернулась. Он стоял на балконе — его силуэт терялся в темноте, а глаза, хитрые и внимательные, ловили каждый мой жест. Балкон был застеклен, и его отражение в мутных стеклах выглядело как неясный призрак, как тень, которая наблюдает за мной издалека.

Я почувствовала, как напряжение снова сжало меня, как будто я оказалась в ловушке.

Он докурил сигарету, небрежно швырнул окурок в темноту за окном, прикрыл балконную дверь и зашёл ко мне. Скинув куртку на пол и с ленивой грацией запрыгнув на барный стул, он скользнул по мне взглядом.

— Сколько статей на мне за сегодня?

— Ты по всем облажалась. Потому что боишься своей жертвы.

Не желая контролировать происходящее, я взяла свой бокал и вышла в коридор.

* * *

Дверь в мою комнату закрылась с мягким щелчком. В воздухе повисло нечто невидимое, но ощутимое, как след от чужого присутствия, как эхо разговора. Я включила ночник, поставила бокал на тумбочку, бездумно плюхнулась на кровать и прикрыла глаза. Я уже не боялась, что думают обо мне Яна или Ева. Их мнения были где-то далеко, на периферии сознания, словно слабый шум за стеной.

Я чувствовала странное спокойствие, словно невидимый купол опустился вокруг меня, защищая от всего, что могло бы ранить. Хотя, конечно, Саша не был тем самым человеком, который клялся бы мне в чувствах и обещал защиту. Он вообще ничего не говорил.

— Что было дальше? Он тебе признался?

Я вздрогнула.

Голос Бельского прозвучал неожиданно, словно возник из ниоткуда. Я даже не слышала, как он вошёл. Теперь он сидел рядом, на краю моей кровати, непринуждённо, будто всегда был здесь — будто это место было его по праву.

— Кто?

— Восьмиклассник.

Я быстро приподнялась, вытянула подушку из-под одеяла и поставила ее так, чтобы можно было удобно опереться спиной. Схватила бокал с тумбочки.

— В чём?

— В том, что ты казалась ему странной.

Саша смотрел на меня с лёгким интересом, словно он хотел услышать, что я возражу.

— Нет. Наоборот, — я пожала плечами, медленно вспоминая детали этой истории. — Мы встретились спустя несколько лет. Когда выросли. Я осталась его единственным счастливым вариантом. На безумно короткий срок, пока я всё это не оборвала. Он не оправдал моих ожиданий… Или, может быть, я просто выросла на детских сказках, — я замолчала, не зная, как точнее выразить эту мысль.

Бельский усмехнулся — коротко, почти незаметно, но в уголках его глаз блеснуло нечто, похожее на удовлетворение, словно он предвидел этот момент.

— Это я уже понял.

— В смысле?

— Не трудно догадаться, — его голос был спокойным, но в нём звучала какая-то непрошибаемая уверенность. — Ты вообще… поразительный пример того, что бывает с девочкой, если вместо того, чтобы открываться людям, ошпариваться и учиться быть твёрже, она выбирает молчать и надеяться.

Я замерла, осмысливая его слова.

— Поясни… — вместо того, чтобы сделать глоток, я вновь поставила бокал на тумбочку.

Я не могла отвести взгляда. Смелость, подаренная алкоголем, позволяла мне смотреть на него, не прячась за вежливой опущенностью ресниц.

— Ты — довольно редкий случай. Оттого это и кажется таким любопытным.

Мне показалось, что в этот момент он посмотрит на меня. Что наши взгляды пересекутся, и я смогу разглядеть в его глазах хоть что-то — признание, вызов, или, может быть, тень понимания. Но Бельский смотрел в пустоту, застыв взглядом где-то в стороне.

— Возможно.

— Никто не знает, чего от тебя ожидать. Сейчас или спустя десятки лет… Потому что большинство… в итоге приспосабливается. Выветривает всё это из башки, запирает дверь наглухо. И с этой поры начинает действовать примитивно. Эталонно. Им либо приходится пойти на это из-за сложных обстоятельств, либо… — он оборвал себя на полуслове, но его лицо не изменилось, будто пауза была частью игры.

— Либо?

— Либо они сами приходят к выводу, что жизнь не всегда пахнет кайфом. Смиряются. Учатся читать других с первого взгляда, боясь излишне обнадёжиться и захлебнуться. Вернуться в исходную точку. Я и сам проходил через это. Но… Трезвость, чёрствость, нигилизм — они как маразм… Убивают. Не замечала?

Его язык заплетался от алкоголя так соблазнительно, так лениво, что даже цинизм в его словах звучал почти нежно. Меня сбивала с толку эта странная смесь — его задумчивое равнодушие и какая-то томная, опасная глубина…

— Да. Наверное, — я слегка прикусила губу, чувствуя, как его слова оседают во мне — я не знала, что он задумывается о таких вещах, и не знала, что он вообще знает такие слова.

— Но что-то из этого мне близко. То есть… Однажды я тоже был таким.

Я не сводила с него взгляда, напряжённо вглядываясь в знакомые черты — пытаясь узнать в нём того, кого, как мне казалось, я знала. Был ли передо мной тот самый Саша?

Он выглядел иначе — спокойным, непривычно простым. И был откровенен — по-настоящему, до обнажённости души. И это обезоруживало.

— А почему ты исправился?

— Кто сказал, что я исправился? И… Ты спрашивала про Конлака… Ты думаешь, что я хочу ему отомстить? Тебе это Тимур сказал? — картавый оттенок, едва уловимый раньше, прорезал воздух неожиданной резкостью. Это мгновенно рассеяло моё замешательство, заставило меня вновь сосредоточиться на каждом его слове.

— Я такого не говорила… Но…

Последние капли вина стекли в его горло, и он, чуть наклонившись вперёд, небрежно поставил кружку на тумбочку.

— Знаешь, как по мне… Если ты кого-то ненавидишь, то ты как будто признаёшь свою уязвимость перед этим человеком. И это так хуёво звучит, будто бы… ты добровольно оставляешь для него место в своей голове. Позволяешь этим мыслям бесконечно до тебя доёбываться…

— Мне наговорили о нём много разных вещей, словно он опасен для общества и вообще…

— Он опасен? — Саша усмехнулся. — Не смеши… Вы его не знаете, даже Тимур его не знал…

Его взгляд скользнул по мне, словно оценивая, насколько мне удобно лежать. И, будто решив повторить за мной, Бельский потянул к себе соседнюю подушку и откинулся назад, располагаясь рядом.

— Не знал?

— Не знал его так, как я. И… Плевать, да, я думал об этом… Все эти несколько дней, когда я всё вспомнил… А потом решил, что… Не проще ли… просто вымести эту хуйню в копилку жизненного опыта? Забирая для себя лишь ценное… — он замолчал на мгновение, словно сам удивился своим словам, и хрипло рассмеялся, — пиздец, как я заговорил…

Каждая нота его откровений поражала меня. Саша не просто говорил. Он думал вслух, разбирая себя по кусочкам.

— Ценное? — удивилась я.

— Ты всегда можешь размышлять о них, как о себе самом… — продолжал говорить он, словно не слышал меня, пьяно распластавшись на подушке и заливаясь своей философией. — Обо всех тех, кто чем-то тебе насолил. Когда ты начинаешь так думать, ты мысленно отпускаешь… прощаешь им многие косяки, потому что и сам не раз косячил… Если ты думаешь, что кто-то пытался на тебе отыграться, достаточно вспомнить, сколько раз ты отыгрывался на других, сам…

— Но что ценное ты мог из этого вынести?

— Единственная возможность простить кому-то убивающую тебя хуйню — это вспомнить хотя бы что-то полезное, что он мог тебе дать. Взамен, — продолжил он, не глядя на меня. — И нет, не ради какой-то там высокой морали, типа как опустить глаза на дерьмо во имя любви и света во всём мире… Хотя это, наверное, больше по твоей части, — добавил он, скользнув по мне взглядом. — Но я не такой.

— Какой же ты?

— Я обычный человек… Без всей этой хуйни. Я не святой, не пытаюсь им быть. Мне даже не хочется казаться им.… К слову, когда-то раньше — хотелось, и я немного тебя понимаю… Но речь не об этом… Просто… Иногда эта убивающая хуйня может грызть тебя в тысячу раз сильнее, если ты продолжаешь ненавидеть человека. И тебе приходится его отпустить для своего же спокойствия, — Бельский замолчал на мгновение, словно давая мне время осознать его слова, — но что-то внутри будет сопротивляться… И тогда тебе ничего не останется, кроме как попытаться проанализировать его, словно ты смотришь в себя.

Я медленно перевернулась на другой бок и теперь смотрела, как мягкие, пушистые локоны светлых волос Саши падали ему на лицо, почти скрывая его выражение.

— Неужели у вас с ним было что-то общее?

Наши голоса слились с тишиной комнаты, переходя на полушёпот.

— Возьми двух совершенно разных людей, и ты всё равно найдёшь между ними что-то, в чём они не могут отличаться, — он тоже повернулся ко мне, и теперь его слова звучали особенно отчётливо, словно он хотел, чтобы я их впитала, запомнила, — к тому же, до всех этих событий мы были друзьями… А потом он начал съезжать крышей. Конлак был болен. Тебе об этом рассказывали?

Я слышала его, но смысл слов ускользал. Всё вокруг будто сдвигалось, смазывалось, оставляя только одно — его близость.

— Кажется.

— И он был первым, кому я не постеснялся рассказать о своих слабостях. Я думаю, он бы и не перешёл черту… Если бы я о них не заикнулся. Иными словами… Если ты рассказываешь больному на голову о своей ебанутости — в большинстве случаев тебя может ждать понимание, — я наблюдала, как он на секунду отвёл взгляд, будто разглядывая что-то в темноте за моим плечом, — мы сходились в некоторых… фетишах. Думаю, если бы его не было в моей жизни, я бы никогда не принял себя. Я бы продолжал подавлять ту часть себя, о которой не принято говорить вслух.

— Я не знала этих подробностей. К слову… у меня тоже были такие фетиши, — я снова уставилась в потолок, не в силах выдержать пристальный взгляд Саши, — но мне не повезло. Подружки принимали мои вкусы за… странные особенности. Они их не разделяли. Просто терпимо кивали, иногда смеялись. Я всегда мечтала услышать от них что-то в духе «о боже, тебя тоже сводят с ума эти фантазии»…

— Какие? — голос Бельского прозвучал мгновенно, с оттенком живого интереса, будто он уловил что-то необычное в моих словах — нечто, чего не ожидал услышать.

Я улавливала его аромат — свежий, прохладный, пропитанный морским ветром и терпкими нотками лайма. Этот запах цеплялся за мысли, путал их… И я пыталась сосредоточиться, не поддаваться этому дурману.

— Думаю, я так и не приняла себя до конца. Или приняла, но решила жить с этим в одиночку. А тебе повезло… Повезло быть принятым кем-то.

— Какие фантазии? — Бельский оскалился в живой усмешке, игнорируя мои последние слова. Он понимал, что я пытаюсь свернуть с неудобной темы.

— Ты от меня теперь не отделаешься, да?

Саша медленно покачал головой, продолжая смотреть на меня с той же изучающей настойчивостью.

Свет ночника рябил в его глазах, придавая им теплый золотистый оттенок. Те самые серо-голубые глаза, которые я так хорошо знала, сейчас казались мне другими — более глубокими… в них прятался вопрос, от которого мне хотелось уклониться. Золото вспыхивало и в его пушистых светлых локонах, сбившихся от того, что он постоянно ворочался, опираясь на локоть или снова ложась на подушку.

— У меня появилась защитная реакция. После того, как меня не приняли. Когда я делюсь чем-то сокровенным… я сразу же начинаю смеяться. Как будто обороняюсь заранее. Чтобы человек подумал: «о, она ведь и сама знает, что у неё не все дома — значит, указывать на её странность будет бессмысленно»…

— Какие фантазии? — он стоял на своём, продолжая расшифровывать меня взглядом.

Я уже собиралась улыбнуться, мысленно выбирая слово, которое бы приукрасило или замаскировало ответ, но вдруг замолчала.

— Ты боишься меня? Боишься того, что я могу о тебе подумать? — спросил он серьезно.

И этот вопрос кольнул меня.

— Возможно. Но мне… нравится бояться, — призналась я, — нравится чувствовать себя уязвимой.

Я посмотрела на него — Саша закрыл глаза в едва контролируемой улыбке, словно вспомнил о чём-то, что было ему близко.

— Что ты… хочешь? — наконец вымолвил он.

У меня появилось ощущение, что Бельский очень давно оттягивал этот вопрос, играясь со мной, а теперь, выслушав мои откровения, решил сдаться.

— Ничего, — слова выскочили раньше, чем я хотела — нервничая, я даже не обдумала их.

— А… — он посмотрел на меня, словно делая какой-то вывод, — ну да. Из тебя же и клещами не вытащишь. Даже после волны откровений.

— То есть… в этом был твой план?

— Фактически.

— И ты соврал. Чтобы притвориться таким же ненормальным.

Он не ответил сразу, лишь улыбнулся, но не просто отстранённо — молча, задумчиво, как будто осмысливал мои слова.

— Нет. Ты действительно так думаешь?

— Не знаю.

Он опустил взгляд, разглядывая свои пальцы, и я вдруг заметила… фенечки больше не было. Той самой, что связывала его с Евой. Когда он её снял? И почему я только сейчас обратила внимание на её отсутствие?

— Это забавно, — он вернулся ко мне взглядом, — ты делаешь вид, будто не понимаешь, что в твоей голове уже есть ответ.

— Какой же?

— Что я не притворяюсь.

— Я не привыкла верить в такие вещи.

Он наклонил голову, едва заметно, но этого движения оказалось достаточно, чтобы я вновь ощутила, как пространство между нами сжалось.

— В какие?

Я сглотнула, заставляя себя сосредоточиться. Пыталась не думать о том, как под тонкой тканью его футболки четко очерчивались ключицы, как свет ложился на его шею, как этот контраст между тенями и светом притягивал взгляд…

— В то, что ты… настоящий.

Саша чуть приподнял брови, и на губах мелькнула тень улыбки — не насмешливой, скорее заинтригованной, словно мои слова действительно его развлекли.

— Настоящий?

— Да.

— А если я скажу, что чувствую то же самое по отношению к тебе?

Я прикусила губу.

— Что именно?

— Что ты тоже прячешься.

— Это не так, — я покачала головой, пытаясь сохранить твёрдость в голосе.

— Тогда докажи.

Я нахмурилась.

— Как?

Бельский никогда не терялся в словах. Мне нравилась эта уверенность — чёткая, почти математическая ясность его мыслей.

— Скажи, что ты чувствуешь прямо сейчас.

Я замерла.

Он смотрел на меня внимательно, изучающе. Не давал уйти от ответа.

— Саша… — попыталась я возразить, но он только наклонился ещё ближе, словно физически не давая мне отстраниться.

— Скажи, — его голос прозвучал тише, но от этого только сильнее пронзил меня.

— Я…

Он ждал.

— Я чувствую, что ты давишь на меня, — выдохнула я.

— А ещё?

— Что ты играешь.

— И тебе это не нравится?

Я промолчала. Его губы дрогнули в едва заметной улыбке, но в глазах не было насмешки — только ожидание.

— Видишь? Ты всё ещё не отвечаешь честно.

Что-то во мне вспыхнуло. Лёгкое раздражение или, может быть, желание опровергнуть его уверенность.

— А ты? — вдруг спросила я, пытаясь перевернуть ситуацию.

Саша не отвёл взгляда.

— Что я?

— Что ты чувствуешь прямо сейчас?

Он медлил, но не потому, что не знал ответа — скорее, играл с ним, перекатывал на языке, растягивая момент. А потом медленно улыбнулся, будто ему нравилось, что я решила пойти в атаку.

— Интерес.

— А ещё?

— Ещё азарт.

Он будто бы повторял за мной — тоже не давал чёткого прояснения.

— Из-за чего?

Бельский лениво провёл пальцем по подушке между нами, очерчивая невидимую линию — словно разграничивая пространство, в котором мы оба находились.

— Из-за того, как ты изворачиваешься.

— Я не…

— Изворачиваешься, — мягко и с расстановкой перебил он.

Я почувствовала, как тепло поднимается к шее.

— И что ещё? — мой голос звучал тише, чем мне хотелось бы.

Он задумался на секунду, затем слегка наклонил голову, словно изучая меня заново.

— Жду момента, когда ты сломаешься.

Я вздрогнула от его слов.

— Что ты имеешь в виду?

— Когда ты, наконец, скажешь, что хочешь сказать.

Я нервно сглотнула.

— А если мне нечего говорить?

Саша улыбнулся шире.

— Тогда ты бы не краснела.

Я невольно коснулась рукой щеки — горячей. Он заметил.

— Что, попала в ловушку? — усмехнулся он.

В его голосе была какая-то притягательность, соблазнительная мягкость, что-то, что я не могла игнорировать. Это было что-то… осязаемое. Нежное и властное одновременно.

— Ты ведёшь себя слишком самоуверенно.

Он убрал улыбку и добавил серьёзно, желая убедить меня:

— Потому что я прав.

Я хотела возразить, но он вдруг легко коснулся моего запястья. Всего на секунду, едва ощутимо.

— Видишь? — шепнул он.

Я не могла пошевелиться.

— Видишь, как легко ты даёшь мне ответ без слов?

Он дышал слишком близко. Смесь мяты и лайма. Смесь его приятного парфюма и дыхания. Всё внутри меня сжалось от осознания того, что этот момент вот-вот наступит. Я должна была что-то сказать, что-то сделать, но тело замерло в предвкушении, не слушалось, будто было не моим.

Я хотела возразить, но в этот момент он наклонился ближе. Всё вокруг исчезло. Осталась только эта медленная, мучительная нежность его поцелуя. Сначала лёгкое, пробное касание, а затем — чуть смелее, чуть настойчивее. Ещё мгновение — и он уже не ждал ответа, он просто брал своё. Мои пальцы сами собой сжались на его руке, ощущая гладкую, матовую кожу, под которой угадывались тонкие белые вены…

И я очнулась, когда он меня отпустил, отстранился на несколько дюймов.

Его светлые волосы слегка спадали на лоб, и мне вдруг захотелось провести по ним пальцами, ощутить их мягкость, проверить, такие ли они шелковистые, как кажутся. Почему я не успела сделать это несколько секунд назад?

— Что это было? — я не могла позволить себе выдать удивление, не могла показать, что это хоть как-то задело меня.

— Боже… Тебе не надоело играть? — его голос прозвучал мягко, но в этой мягкости ощущалась усталость, почти нежное разочарование.

Пальцы лениво скользили по моим волосам, и этот жест был таким интимным, что меня прошиб холод.

— Я не играю.

— Стань собой, пожалуйста… Я уже заебался, — последнее он произнёс почти шёпотом.

Бельский чувствовал — слишком хорошо чувствовал, как далеко я готова зайти в своих попытках докопаться до его истинных мыслей. Он чувствовал мою настойчивость — неумелую смелость, за которой прятался страх.

Страх, что я не смогу дать ему ничего равного.

Если бы он знал, как его непрошибаемая уверенность и моментами пробегающая сквозь неё игривость — подростковая, тёплая, светлая, словно солнечный луч на коже — заставляет людей оставаться обезоруженными… Как его лёгкие усмешки, танцующие огоньки в глазах и эта непробиваемая внутренняя свобода — почти дерзкая — впечатывается в сознание.

— Что будет дальше?

— Я не знаю. Ты боишься?

— Нет.

— Скажи, чего ты боишься?

— Ничего.

Он усмехнулся, покачав головой. Легко, медленно, с оттенком снисходительности, как взрослый, который слушает ребёнка, цепляющегося за неправдоподобную ложь, не осознавая, как легко его раскусить.

— Поразительно… — протянул он, оценивающе всматриваясь в меня, — ты боишься быть уязвимой, но даже не чувствуешь, что выдаёшь себя каждым поступком. Хочешь секрет? Я читаю твои мысли. Я всегда их читал. Например, сегодня после такси ты произнесла «у меня есть вино», потому что хотела меня споить и совратить, а на кухне ты подумала «план может не сработать, надо подлить ещё, и тогда он точно захочет»…

Щёки вспыхнули от его бесстыдной проницательности, но прежде чем стыд успел сковать меня, прежде чем я позволила этим словам окутать меня смущением, я потянулась вперед и отдалась провокации. Он слегка замер, удивлённый, но не оттолкнул меня — наоборот, его руки осторожно обняли меня, и всё, что было до этого, исчезло в этом едином порыве. Мы снова слились, и я почувствовала его улыбку на своих губах, услышала, как его смешки теперь мягко затихают в этом поцелуе.

Улыбка сошла чуть позже, когда вместо жажды задевать друг друга ласковыми провокациями захотелось чувствовать тепло, почти не принуждающую силу и настойчивость юного тела, нежную кожу рук — прохладную от этой гладкости в силу соблазнительного возраста, теплоту ладоней — тех самых, что ещё недавно подписывали новые рабочие тетради по алгебре и русскому, торопливо пробегали по страницам учебников, перелистывая их с легкой небрежностью, хватали за шиворот очередного оболтуса в разгорающейся драке, смело держали тлеющую сигарету, прячась в тени школьного двора — и сдаться.