Неправильные игры. pov Сашенька (1/2)

Сашенька Бельский, 11 лет.

Узкая тропинка, переплетенная кустами и зарослями, ведущая к железной лестнице — вратам в другие районы нашего тихого городка — стала нашим укрытием, тайным местом встреч. Здесь мы всегда прятались и разговаривали, сидя на скамейке — как и сегодня, будто бы в очередной раз мысленно сбегая от мира.

— Август, — едва слышно вырвалось у меня, — почему-то именно в августе я чувствую так много вдохновения, это уже второй год повторяется.

Влад сидел рядом и внимательно меня слушал.

— Будут новые стихи?

— Да… Ещё какие. Чувствую, что вернусь домой, и меня просто прорвёт, — с энтузиазмом пробормотал я, усмехаясь под конец.

— Я рад это слышать.

— Ты меня вытащил… Ты знаешь, до того, как мы начали общаться, я ведь всё равно в глубине души верил, что способен на что-то большее… Кстати говоря, у меня осталось не так много аскорбинок.

Я всегда вспоминал о них с небольшой осторожностью, поскольку никто в городе не говорил об этих аскорбинках, и я боялся, что употребляю запрещённый препарат.

— Мои запасы тоже на исходе, — ответил Конлак.

— Блин, это правда?

— Не паникуй, — он встретился со мной спокойным взглядом, — это значит, что нас ждёт ещё одно приключение. Прямо перед началом учебного года, кстати…

— Бог мой кот, скоро начало учебного года, а я прочитал всего три книги за лето.

— Серьёзно? — было заметно, что Влад не сильно этому удивился.

— Да. Жесть. Уже представляю, как меня отчитают… Я ведь даже не веду читательский дневник. Мне хочется писать стихи, я не создан для учёбы, я не создан для профессий, которыми нас постоянно тыкают в нос.

— Я всё это понимаю, и я согласен с тобой, но учителя не поймут тебя. На самом деле им до лампочки, кем ты хочешь быть, — мы переглянулись, и Влад продолжил, — подави в себе неприязнь, преврати её в дисциплину. И сразу после этого ты заметишь, как у тебя начнёт оставаться всё больше времени для творчества…

Мы сидели в тиши, приближался поздний вечер. Мне нужно было идти домой. Я смотрел на Влада и в глубине его серых глаз видел, что он не просто дружит со мной — что он точно так же верит в меня и в мои работы.

— А что за приключение нас ждёт?

— Поездка в деревню к моей бабушке… Нужно будет подготовить твоих родителей. Сомневаюсь, что они отпустят тебя так запросто. А нам в любом случае нужно будет остаться на ночь, — всё это время Влад говорил, беглым взглядом осматривая овраг и стоящие вдоль него сарайки, а уже потом, заканчивая фразу, он обернулся на меня, — но мне кажется, что тебе понравится.

— А как это связано с аскорбинками?

— Не скажу тебе, откуда их беру, но мне нужно будет поехать в деревню. Тебя я в любом случае с собой возьму, помогать будешь. Прикроешь меня перед бабушкой, — он усмехнулся, вообразив себе что-то, что так и не озвучил.

— Нужно будет как-то уговорить родителей…

— Или же мне поговорить с твоей мамой, — он пожал плечами, предположив.

— Так, я уже придумал… Кажется, придумал… Я намекну ей, что никуда летом не ездил. Они же с отцом всё равно выбирались куда-то, оставляли меня у крёстной. А я, по сути-то, так и не отдыхал…

— Если ты знаешь, каким образом можно уговорить твою мать — это замечательно.

* * *

Весь этот прошедший период моей жизни — до того, как я встретил Влада и впервые почувствовал себя чьим-то другом — я принимал обзывательства сверстников как что-то естественное. Я слышал их и считал себя никчёмным, опущенным, смешным. Мне казалось, что так оно и было на самом деле.

Но потом появился Влад, и он открыл мне глаза. Он помог мне понять, что все те годы издевательств и подколок были чистейшей несправедливостью. Благодаря ему я понял, что во мне есть что-то особенное. Во мне жил дар, на который было непростительно забивать, испугавшись чужого злорадства.

Теперь я уяснил для себя раз и навсегда — насмешки, с которыми я сталкивался, не отражали меня.

Лучи утреннего солнца неспешно прокрадывались в мою комнату сквозь занавеску. Я вторую неделю по счёту просыпался на рассвете, как будто будильником для меня служила неотложная потребность писать. Я уже несколько месяцев знал, что существую не просто так. Я — поэт, и моё проявление в этом мире было не случайно.

Как говорил мне Влад, для него приём аскорбинок способствовал улучшению внимательности, а также помогал усваивать сложные учебные материалы. Но мой опыт оказался другим — их приём настраивал меня на писательство. С их помощью мир слов открывался для меня по-новому, и чем больше я погружался в сочинительство, тем ярче чувствовал свою уникальность.

На следующий день мы с Конлаком встретились возле его подъезда. Я с трепетом в груди показывал ему новые работы, проглатывая предпоследнюю аскорбинку. Не позволив ему закончить чтение, я вдруг начал говорить. Я тараторил, сам того не понимая:

— Посмотри… Думаю, это самый лучший стих за последнее время…

— Безусловно, — отвечал Конлак.

Каждый день приносил мне всё новые и новые открытия. Когда я направлялся домой из магазина и решил повернуть в сторону парка, одна девочка, идущая мне навстречу, так посмотрела на меня… Она будто бы меня узнала. А в мае в нашей школе проходил конкурс чтецов. Байдавлетов долго смеялся надо мной, ведь он думал, что я захочу прочитать стихи Пушкина. Но он облажался. Я читал свои стихи. Я не получил ни первого места, ни второго… Но мне было наплевать, потому что лично для себя я был победителем. Я запомнил их взгляды.

— Почему я так меняюсь? Теперь мне наплевать на мнения одноклассников…

— Ты взрослеешь, — с лёгкостью в голосе отвечал Влад, — ты становишься гораздо сильнее, чем был. И дело даже не в возрасте…

— Мне всего одиннадцать. Но я чувствую, что пережил так много…

— Это понятно. Травля в школе, давление от учителей, от родителей, которые заставляли тебя учиться…

— Родители не всегда заставляли меня учиться, — вспомнил я, — у меня были своего рода стимулы. Хочешь компьютер? Учись. Хочешь приставку? Учись. Закончишь четверть на отлично — будет тебе и то, и другое. Дело в том, что в глубине души я всегда был один. Когда я начинал писать стихи, я просто спасался от одиночества…

Вернувшись домой, я до позднего вечера никак не мог найти повод, чтобы наконец-то поговорить с мамой. А ночью ко мне пришло новое внезапное желание… Я напрочь забыл о просьбе Влада, поскольку очень захотел прочесть свои самые первые стихи. С восходом солнца я принялся разгребать ящики под столом, вынимать каждый и вытряхивать их содержимое на пол, а потом перебирать уйму исписанных тетрадей за всю начальную школу. Я надеялся найти свои первые стихи. Проснувшись, родители зашли в мою комнату и застали меня в этой куче ученического барахла.

— Что произошло? — спросил отец.

— Я просто решил навести здесь порядок.

— Давно пора, — он улыбнулся так, словно очень долго ждал от меня этих слов.

Я помнил эти первые отрывки, плотно засевшие в голове. Мои стихи по мотивам мультиков, какие-то смешные четверостишия про школу и одноклассников… Я так хотел найти самые первые работы, чтобы удостовериться в том, чего я так долго не замечал и лишь в этом году обнаружил.

— Мам! Помнишь, мы отбирали старые тетради, чтобы увести их на дачу? Где они?

— Ты про макулатуру для розжига костра? — она, ничего не понимающая, развела руками.

— Да! Так, стоп… Вы собирали их, чтобы сжечь?

Я не стал дослушивать, но это было уму непостижимо! Какой ужас, они собирались взять мои работы и просто сжечь их на даче? Я помчался к шкафу в прихожей.

— Осторожно! Не разрывай узлы, всё разлетится! — кричала с кухни мама. — Я знаю, что ты любишь рвать вместо того, чтобы развязывать.

Я рыскал по пакетам и заглядывал в каждую тетрадь, просматривая отрывки учебных дней из прошлого. Как же много тетрадей я исписал за четыре года… И тут, почти на дне одного из пакетов я увидел их — обложки со знакомыми рисунками, при виде которых я сразу же замер.

— Наконец-то, — прошептал я вслух.

Схватив тетрадки со стихами, я умчался в свою комнату и с предвкушением запрыгнул на кровать. Решил, что займусь порядком чуть позже. Раскрыл первую тетрадку, и в глаза тут же бросились самые первые стихотворения. Какое-то время я внимательно читал их, пытаясь проанализировать собственные чувства. Я всё думал: наверное, стоит выбрать пару-тройку стихов и переписать их заново. Модернизировать, так бы сказал Конлак.

Отец пару раз заглядывал в комнату и ругался, что я развёл бардак, но так и не принялся приводить комнату в порядок.

— Ну сейчас, ну сейчас! — отвечал я, пряча тетрадки за спиной.

Я перечитал первую тетрадку от корки до корки. Фломастерами ставил галочки возле каждого стихотворения, которое казалось мне наименее безнадёжным. Ощутив какую-то долю разочарования после того, как мною были прочитаны не менее двадцати странных и наивных стишков, я вдруг почувствовал, что энтузиазм покидает меня. Я подошел к письменному столу — прошелся прямо по учебникам, разбросанным на полу. Надеялся взять пластиковую баночку и обнаружить в ней ещё одну маленькую аскорбинку. Думал, может быть, она прилипла к донышку… Но нет. Ничего не осталось.

И я опять вернулся на кровать. Моё внимание привлекла вторая тетрадка — я подумал, что сейчас найду в ней какой-нибудь наглухо забытый шедевр.

Раскрыв её, я чихнул — то ли от пыли, то ли от недоумения. Это были не стихи. Это были какие-то записи. Глубоко вздохнув и утерев нос, я принялся читать:

«МОЯ ШКОЛА. Мою учительницу зовут Наталья Владимировна. У меня есть одноклассники. Андрей Лиманский хороший добрый, он всегда хорошо относится ко всем. Он спрашивает как у меня дела. Самвел Барситонян тоже хороший мальчик. Он приехал из Армении и теперь живет здесь. Он смешно шутит. Наталья Владимировна говорит что у нас дружный класс. Егор Байдавлетов часто плачет. У него не получается быстро читать и он плохо пишет, но Андрей Лиманский ему помогает. Тимур Лазарев тоже приехал откуда-то, но я не помню где он жил. С ним все дружат и он всегда помогает другим. Но Наталье Владимировне он не нравится.

Однажды она сказала что он глупый при всем классе. Она сказала чтобы мы ее извинили и родителям не говорили что она его обзывала. А я ей испортил журнал когда она отходила. Я его мелом изрисовал. Потому что она Тимура обзывала. Она спрашивала потом кто это сделал и говорила что обязательно узнает. Андрей Лиманский знал об этом я ему сказал по секрету. Но он не скажет никому.

С Андреем я дружу. А Наталью Владимировну не люблю потому что она так общается как будто думает что все мы дураки. Она однажды наорала на Тимура и я видел что он ушел в туалет и он плакал. Когда я пришел я видел что у него слезы. Он на меня посмотрел и я подумал что сейчас вернусь и ударю Наталью Владимировну потому что она обидела Тимура.

Когда я рассказал об этом Андрею он сказал чтобы я никому не говорил что я хочу за Тимура заступаться, потому что мальчики сами за себя заступаются. С Андреем я дружу, он хороший. А Тимура никто не посмеет обижать потому что мне больно когда я вижу что ему говорят потому что он очень хороший. Я хочу всех бить кто его хоть раз обидит. Ещё у нас есть Лена Астафьева…»

Я не стал дочитывать. К горлу подступила тошнота. Я первым же делом бросил тетрадку на пол. Развалился на кровати и закрыл лицо ладонями. Это было так неожиданно. Мне казалось, что я никогда в жизни не написал бы такое.

Но, напротив, помимо удивления ко мне пришло какое-то чувство отвратительной теплоты. Читая, я вспомнил, как в тот день забежал в туалет и смотрел на Тимура. Когда он обернулся, я почувствовал, что… что…

Я даже не хотел вспоминать, что я почувствовал. Это было уму непостижимо…

Я сразу захотел бежать к матери и расспрашивать. Быть может, она читала всё это? Но потом я подумал: нет! Бог мой кот, надеюсь, она никогда этого не прочтёт. Я думал спросить у неё… Возможно, она бы вспомнила, что я рассказывал о своих одноклассниках, когда только пошел в первый класс. Может быть, я произносил какие-то странные мысли вслух, которые заставляли её задуматься… Почему я хотел заступаться за Лазарева? Как же так получилось, что мы стали врагами? Неужели всё это произошло из-за его собаки?

Меня впервые так странно затрясло, потому что я вдруг вспомнил то чувство. Его бледные, мокрые щёки. Я даже не знал, как это описать, когда ты видишь одноклассника, который плачет, который до этого никогда, ни разу в жизни не плакал и не пускал эти эмоции, и ты готов ударить каждого, кто навредил ему, потому что ты… потому что ты…

Чуть позже я всё-таки подошел к матери.

— Мам, а можно, я с другом поеду в деревню на один день?

— С каким другом?

— С Владом. Вы знакомы. Он едет в деревню к бабушке с ночёвкой.

— А сколько ему лет? Я забыла…

— Тринадцать.

— А, ну… Может, он сам зайдёт к нам и расскажет? А с кем вы будете? Он едет с родителями?

— Да, — соврал я, — с родителями.

Пока мама в раздумье молчала, я хотел добавить, что всё лето провёл дома — она ведь должна была учесть этот факт. В итоге она ответила, что поговорит с отцом, чтобы принять общее решение. Но, совершенно точно распознав интонации в её голосе, я понял, что поездка мне обеспечена.

— Мам, — я не сдержался, — а ты не помнишь, я с кем-нибудь дружил в первом классе?

— Если честно, помню очень смутно…

— А я что-нибудь рассказывал про Андрея Лиманского?

— Андрей — это хороший мальчик. Ты всегда хорошо о нём отзывался.

— А Тимур… — я чуть было не поперхнулся, — который Лазарев.

— Тимур, ну… Он не особо отличался по учебе, всё время шатался по улицам, и мы с отцом не очень-то и одобряли бы эту дружбу.

— Так мы всё-таки дружили?

— Не помню, ты просто периодически рассказывал о нём.

— Очень часто?

— А к чему такие разговоры?

Мать всегда любила так говорить. Что-то спросишь — и сразу «а к чему такие разговоры».

После уборки я отправился на прогулку. Изначально я хотел взять обе тетрадки, чтобы показать их Владу, но потом решил, что сделаю это позже, когда соберусь с мыслями. Я и сам не до конца понимал, что именно хотел у него спросить.

Я просто бродил по улице и случайно дошёл до детской площадки, на которой впервые попробовал аскорбинки. После того, как все мои запасы иссякли, я вновь вернулся в свою оболочку и начинал нервно думать о всяких небылицах. Я вспомнил про свой класс, о котором успел забыть на всё лето…

Я опять почувствовал себя таким нелепым… И вновь боялся встретить кого-нибудь из школы, кто при встрече мог бы показать на меня пальцем своим друзьям и прошептать что-то смешное им в уши.

Я не понимал себя, не понимал свои мысли. Не понимал, о чём я только думал, когда был ребенком, и почему старался защищать Тимура.

Не знаю, почему так произошло, но я дошёл до его дома. Я хотел ещё раз перечитать записи на кирпичной стене, чтобы вновь напомнить себе, что этот человек сделал со мной.

Как только я подошёл, сразу же заметил, что записей больше не было. Их кто-то стёр. Нет, естественно, кое-какие строки я всё еще мог разглядеть, но большая их часть исчезла. Я посмотрел на дверь подъезда, почему-то предполагая, что он, как и полгода назад, сейчас выбежит и спросит, что я делаю возле его дома. Но Лазарев, вероятнее всего, где-то гулял. И я пошёл дальше.

Вечером у меня родились новые строки.

откуда ни возьмись — опять проклятье

напомнит о себе в пучине ночи

и о несуществующих объятьях

в слезах твоих мой самый первый очерк

ты не смотри — готов тебя убить

и придавить безжалостно подушкой

за то, что ты пытался погубить

за то, что раньше был таким послушным

Я не понял и половины из того, о чём написал. Я вложил новоиспечённый стих в ту самую тетрадку и уснул.

Спустя несколько дней, когда мы были готовы к поездке, Влад заглянул к нам домой. Он был в костюме — в брюках и пиджаке, ещё и сказал моей маме, что он только что ездил со своим отцом на важную встречу. Я впервые в жизни видел его таким джентльменом, но понимал, что это было во благо тому, чтобы мать меня отпустила, заметив, как прилично он одет. Про его умение общаться со взрослыми я бы вообще промолчал — Влад с лёгкостью поддерживал подобные беседы.

Когда мы покидали квартиру, мама сказала напоследок:

— Мне нравится, что ты дружишь с этим мальчиком. Мне кажется, что он отличник.

— Да, он отличник! — я почувствовал, с какой гордостью произнёс это.

— Ты говоришь, ему четырнадцать?

— Тринадцать.

— А кажется, что все четырнадцать, — усмехнулась она.

— Вот видишь, я всё-таки умею выбирать друзей!

Я закинул рюкзак за спину и отправился вслед за Владом.

Мы должны были добираться на электричке. Конлак оставил меня дожидаться его на перроне, а сам отправился в здание вокзала, чтобы приобрести билеты. По платформе ленивым шагом бродили полицейские. Я наблюдал, как они остановились возле только что вышедшего из прибывшего поезда экипажа. Они разговаривали, курили и о чём-то смеялись. Я всё думал: это так странно, полицейские и кондукторы стоят и беседуют вместе, и первые ничего не говорят вторым по поводу сигарет. К тому же, я заметил знак «курение на платформах запрещено». В этой жизни я ничего не понимал.

К тому времени, как Влад вышел и принялся искать меня, я уже успел затеряться в толпе ожидающих. С каждой минутой их становилось всё больше и больше. Я спрятался прямо у железных перекладин, огораживающих платформу от улиц города.

— Стой, погоди, — я произнёс это, будто меня только что осенило, — а как ты билеты купил? Их же не продают тем, кто младше шестнадцати, или я чего-то не знаю?

— Расслабься, — ответил Конлак, — мы едем в пригород, паспорт предоставлять не обязательно.

Когда электричка подъехала, мы забрались в первый же вагон, спрятавшись в самом его конце. Я снял с плеч рюкзак, подвинул его ближе к окошку и уселся рядом.

— Ты какой-то напряжённый, — заметил Влад.

Я не сразу понял, о чём он. Чуть позже почувствовал, как кто-то под столом щекочет мою коленку. Я заглянул вниз, замечая, как он протягивает мне таблетку с белыми выпуклыми крапинками. Наконец-то.

— Расслабься уже, — улыбнулся он.

Я проглотил витаминку, запивая её минералкой.

— А ты не будешь?

— Пока не хочу. Ну, что ты чувствуешь?

Прежде чем ответить, я взял рюкзак на коленки, расстегнул молнию и вытащил тетрадку.

— Чувствую, что хочу писать.

— Мне нравятся эти эмоции, — тихонько добавил Влад.

Его серые глаза так вдохновенно смотрели на мои руки. Одна поглаживала чистую страницу, а вторая крепко сжимала ручку.

— Ты знаешь, я…

— Что? Вдохновение ещё не пришло?

— Нет, идей довольно много… Просто… Ах ты, блин! Я оставил другие тетрадки дома. Собирался показать тебе кое-что…

— Ты хотел показать мне новые стихи?

— Старые. И не только стихи, — последнее я практически прошептал.

— Что ещё?

— В общем… Нет, я пока не знаю, как тебе объяснить. Давай обсудим позже…

Влад нагнулся ко мне через стол и жестом показал, что я должен был сделать то же самое. Я потянулся к нему, и тогда Конлак прошептал мне на ухо:

— У бабушки в деревне есть ещё одна веселая штука. Так что не переживай, мы обязательно поговорим обо всех твоих заскоках.

— Хорошо, — я ответил ему, когда он уже отворачивался и отодвигался обратно, и меня смутило, что я легонько коснулся его щеки своими губами. Это было так нелепо.

Электричка высадила нас на перроне с красно-белой вывеской «Лукоянцево», и уже тогда, любуясь красотами новых для меня мест, я заметил, что здесь не было ни единого намёка на жилое поселение. Я долго смотрел на болота, у берегов сплошь затянутые тиной и семействами маленьких белых кувшинок. Но мы свернули в противоположную сторону, потому что нам нужно было следовать по дороге вдоль соснового леса. Чуть позже из грунтовой она превратилась в каменистую, а уже потом я ощутил под ногами обычную землю, что практически не впитала в себя вмятины от машинных колёс.

И там, чуть дальше, я заметил начало деревни. Влад о чём-то мне рассказывал, но я практически не вслушивался, думая о чём-то своём. Наш текущий диалог на каждом новом слове постепенно вылетал из головы. Я всё хотел убежать от Конлака, рвануть прямиком в сосновую чащу, вдыхать запахи лесной сырости, собирать ветки и мох, искать грибы…

— Он практически в самом конце, — рассказывал мне Влад.

— Кто?

— Дом моей бабули.

Мы прошли через калитку и уже следовали вдоль жилых домов, которые больше напоминали мне дачные участки. Нет, я это к тому, что ни разу в жизни не был ни в одной деревне, но у нас был огород. И сравнить мне было практически не с чем.

— Я ищу пугало… Ни на одном участке не вижу… — я любопытно глазел по сторонам.

— Зачем? — удивился Влад.

— Я всегда их боялся… Не знаю, иногда иду по дачным участкам и чувствую, как сердце начинает быстрее биться. Только бы не смотреть, не смотреть в ту сторону… А я всё равно смотрел. Как будто что-то, сидящее во мне, заставляло это делать. Я любил смотреть на вещи, которые пугали меня. Чтобы напугать себя еще сильнее… Какая-то чепуха…

— Ты боялся, но в то же время пытался испугать себя ещё сильнее? Это какой-то мазохизм.

— Мазо… что?

— Мазохизм, — повторил Влад, — мазохистами являются люди, любящие причинять себе боль. Не только физическую. Чаще всего я встречаю моральных мазохистов. Это так, к слову…

— Мне кажется, что это про меня.

— Считаешь себя мазохистом?

— Ну… Ты знаешь, мне никогда не хотелось причинять себе боль. Но со мной бывает так, что я специально заставляю себя представлять какие-то картины, в которых боль причиняют мне. Чаще всего я думаю об этом перед сном. Я люблю представлять, как меня используют, но делают это так, словно… Словно на самом-то деле это по обоюдному согласию.

— Я ликую… Какая прелесть бытия, какое изящество мысли…

— Перестань, — я легонько пихнул его в плечо.

Влад, остановившись у калитки, потёр это место на своём теле и с лёгкой полуулыбкой взглянул на меня.

— Нет, всё нормально. Я не стебусь. Ты же творческий человек, тонкая натура… Я и представить себе не могу, что же там творится, в твоей голове… Видимо, эти мысли наталкивают тебя на лучшие стихи…

— Бог мой кот… ты попал в точку. На днях я накатал один стих и собирался поговорить с тобой об этом, но… я оставил его дома. В той самой тетрадке…

— Не помнишь наизусть?

— Нет. Хотя… Как-то там… Погоди.

Я тронул его за руку перед тем, как он пытался повернуть железный защёлкиватель и распахнуть дверцу калитки.

— Ну?

— Откуда не возьмись — опять проклятье напомнит о себе в пучине ночи! И… И… — я старался говорить максимально чувственно и выразительно, но запнулся.

— И?

— И… о каких-то там объятьях… Я… Я не помню!

— А я думал, что великие поэты никогда не забывают свои творения, — усмехнулся Влад.

— Иди нафиг.

— Я никогда над тобой не смеюсь, Саша. Я просто… ликую.

— Ты смеёшься надо мной, Влад. Что вообще обозначает это слово? Ликую…

— Для меня это означает «молча испытывать восторг», — пояснил он, — Саш, ты опять начинаешь загоняться? Подожди до вечера… Последнюю я отдал тебе в электричке…

— Нет, всё нормально, я…

— Просто подожди до вечера, — он похлопал меня по плечу и уже потом, пропуская меня следом за собой, отправился к дому.

— Хорошо.

— И да, — он опять обернулся, — тебе тоже тринадцать.

— Что?

— Для моей бабули тебе тринадцать лет. Веди себя подобно взрослому мальчику, как ты и умеешь.

Это был небольшой домик в два этажа. В первую секунду я подумал: ух ты, настоящий теремок. Он напоминал эти удивительные домики, изображённые на страницах детских красочных сказок. Но возможно, что всё это лишь казалось мне, потому что я не представлял себе, что же такое — иметь свой домик в деревне и привыкнуть к тому, как он выглядит.

— Милок, наконец-то! — отозвалась пожилая старушка, наблюдающая за нами на скамье у самого крыльца.

— Привет!

Она подскочила и принялась целовать его в обе щёки и нос. Я хотел рассмеяться.

— Это Саша!

Старушка взглянула на меня сквозь свои толстые, круглые очки.

— Твой новый друг? Здравствуй, Саша! Тебя отпустили родители?

— Саше тринадцать, всё нормально. Он уже не такой ребенок, чтобы его куда-то не отпускали, — улыбнулся Влад.

— Ох, милок… — она очень странно, будто бы только приличия ради улыбнулась и отправилась в дом.

Когда я забрался на второй этаж, в комнату Влада, он почти сразу же спустился вниз и просил меня не покидать его комнату. На какое-то время мне пришлось остаться в полном одиночестве. Только потом, разглядев существо, спящее на краю его кровати, я понял, что был здесь не один.

— Кс-кс, — позвал я котёнка, свернувшегося в клубок.

Котёнок тут же повернул свою мордочку в мою сторону.

— Персик! — воскликнул я от неожиданности. — Ничего себе, как ты на него похож…

Влад задерживался. Я, изрядно сожравший себя любопытством, всё-таки подошел к лестнице и спустился на пару ступеней вниз.

— Мне так грустно за тебя, милок… Не было и дня, чтобы я не переживала… — услышал я с первого этажа.

— Не надо, ну пожалуйста! Я не посещал врачей уже полгода. Хватит этих глупых разговоров… Бессмысленная трепня языком, основанная на пустом месте.

— А друзья-то у тебя все молодые такие…

— Саша — мой хороший друг. Мне не важно, сколько ему лет. Не имеет значения, к какой возрастной категории относится человек, если в его разуме живут здравые и мудрые мысли.

— Ох, как заговорил… Как и отец твой по юности говорил… Вот умеешь-то…

— А теперь вспомни, через что ему удалось пройти… Вспомни, с чего он начинал, имея похожие проблемы… У меня всё хорошо, правда! Я поступаю в колледж… Мне разрешили пойти, мне выдали справку… Я закончил, понимаешь? Прошу, никогда не говори об этом…

И Влад очень быстро выбежал обратно, в коридор. Только сейчас он заметил моё любопытное и встревоженное выражение лица.

— Пойдём! — трезво произнёс он, поняв, что я всё слышал.

И мы вернулись в его комнату.

— Ты чем-то болен? И ты поступаешь в колледж? Я почему-то думал, что…

— Ну да, в колледж, — сразу перебил он меня, — да, в который поступают после седьмого класса. Я хотел бы стать… Хотел бы стать пилотом. Я хотел поступить в колледж, чтобы в будущем меня взяли в авиационный институт. Понимаешь, это ведь такая опасная профессия, с детства нужна особая подготовка… По этой причине мне и справку с трудом удалось достать… Не каждого… в пилоты берут…

Он говорил так напряжённо, но я понимал, что Влад просто переживает. Он то и дело следил за моим взглядом, отчего я постоянно отворачивался и делал вид, что продолжаю осматривать комнату.

— Ну хорошо… Просто твоя бабушка так переживает… И… Прости меня. Прости, что я подслушал.

— Ничего, — он выдохнул и разбавил молчание между нами своей тёплой улыбкой.

— А почему она так смутилась из-за моего возраста?

— Понимаешь, я не люблю врать своей бабушке. И я признался, что тебе одиннадцать.

— Твой котёнок так похож на моего Персика…

— Его зовут Маркиз. Ничего удивительного, тигровый окрас — самый распространенный среди домашних кошек, — Влад уселся на кровать, поглаживая котёнка, — мы недавно подобрали его на улице.

После полудня бабушка Влада накормила нас вкуснейшей жареной картошкой с луком, которая только теперь в моей голове сошлась с понятием «картошка по-деревенски», но как же она отличалась от приторной фастфудовской еды… Мы не могли разговаривать спокойно, когда она находилась в кухне. Но стоило ей только периодами отлучаться на улицу, как мы вновь начинали о чём-то смеяться и говорить о всяких вещах, что были понятны только нам двоим.

Чуть позже мы отправились гулять по всей деревне. Влад увёл меня за калитку и, указывая на статную сосну, рассказывал о том, что когда-то здесь был домик на дереве. Он всё говорил и говорил, а я слушал, но вновь ничего не запоминал, поскольку мне хотелось приблизить вечер, и я всё думал об этом.

— А вон там, за пролеском, ты видишь? Там луг. Мы прибегали туда с ребятами, чтобы набрать клубники. И чуть дальше — озеро. Мы бегали купаться, но купаться было запрещено, и мы брали с собой сменную одежду, вплоть да трусов, чтобы родители ни о чем не заподозрили…

— У тебя было такое веселое детство, — я с тёплой грустью пожимал плечами.

— А у тебя будет удивительная творческая юность.

— Нет…

— Боже… Ты опять раскисаешь…

— Нет, ни грамма. Всё хорошо.

Всё, о чём попросил меня Конлак дальше — вместе с ним вернуться к дому, а затем — притвориться, что на втором этаже мы находимся вдвоём.

— Слушай, а давай пойдём вместе?

— Нет, — он отрицательно замотал головой, — вместе не получится. У меня чрезвычайно секретная миссия.

Я послушно побрёл за ним на второй этаж. Он попросил меня проследить, чтобы бабушка в этот момент находилась в доме, а сам распахнул окошко и, перелезая через него, каким-то образом спустился вниз.

Ждать его пришлось недолго. Я сидел с тетрадкой в руках, ожидая, что сейчас напишу о чём-нибудь, но строчки попросту не хотели лезть в мою голову. В итоге из меня вылилось что-то вроде того:

«что я вижу в тебе — никому не скажу