Иллюзия дружбы. pov Саша (1/2)

В рекреациях на первом этаже — там, где учится начальная школа — всегда зависает сладковатый запах овсяного печенья и носовых платков. В их кабинетах пахнет фруктами, соками в маленьких коробках, новенькими ученическими принадлежностями, карандашами, сменной формой и присохшими к партам слюнями.

Я заглянул за дверь возле входа в рекреацию и ненароком запустил туда облако табачного аромата. Никого не было — стадо малышей либо отправилось на линейку, либо уже отсидело первую смену и покинуло школу. Я вздохнул и прошёл дальше. Я бродил мимо шкафчиков, мимо досок каждого класса с яркими рисунками, фотографиями и расписаниями уроков. Пару минут стоял и разглядывал радостные улыбки детей, застывшие на снимках.

Зашел проверить свой первый кабинет. Он пустовал, но не был закрыт. Ну и хули вы оставляете кабинеты без присмотра? Мой взгляд пробежал по бледно-оранжевым стенам, скользя от новой доски к сиреневым цветам — клянусь, это были те же самые фиалки и бегонии… Впрочем, заметно было, что здесь обновили интерьер. Я вновь просканировал помещение, зацепив взглядом каждый уголок. Мог бы поклясться, что мы отсиживали свою началку за светло-бирюзовыми партами — теперь же здесь были деревянные столы.

Послышались шаги сзади. Я обернулся. На меня уставился взгляд почти незнакомой мне учительницы, которая пришла в эту школу на следующий год после того, как наша класснуха уволилась.

— Уютненько тут у вас, — ляпнул я, — ремонт сделали, да?

Она осторожно кивнула головой, но не ответила на мою улыбку. Я вылетел из рекреации. Нахера я вообще сюда приходил?

— О, Сашка, — подловил меня на лестничной площадке Лиманский.

— Вы на улицу?

Я спросил об этом, потому что всего пару мгновений назад мне попались на глаза Самвел и Егор, выходящие из школы — в тот момент я как раз покидал злосчастную рекреацию первого этажа, но они меня не заметили и прошли мимо.

— Пацаны курить ушли, а я до магаза пойду. Хочешь со мной?

— Да я только что с улицы… Хотя пошли, я бы и сам сейчас пирожок какой схавал…

И мы с Андрюхой вышли на улицу. Мороз колол воздух, но улицу озаряло яркое солнце и оно безжалостно слепило мои глаза.

— Чую, что я завалил самостоялку по алгебре, — говорил Андрюха.

— Да похрен, исправишь. Ты же у нас пацан мозговитый…

— Порой кажется, что Галина Сергеевна продолжает мне мстить, — он прыснул короткой усмешкой.

— По кой фиг ей это делать?

— А ты не помнишь? Она же всякий раз намекает, что я вроде как умный, только вожусь с вами. Но я сделал вид, что пропустил это мимо ушей. Теперь она злится.

— Бля, Андрюха… это сейчас обидно прозвучало, — ответил я.

— Я просто цитировал её слова. Помнишь начало года? Нас оставили после урока из-за курения в туалете. Ты ещё тогда так резко сбежал от нас, потому что…

— Ага, потому что хотел всыпать Щелкунову за всё хорошее…

Я ответил ему и посмотрел на свои пальцы, мысленно возвращаясь в тот день, когда я случайно поранился об торчащий в скамейке гвоздь. Я прекрасно помнил, как сидел на этой скамейке, поглощенный размышлениями о себе в прошлом — как впервые психанул, потому что Галина Сергеевна перепутала мою успеваемость с успеваемостью Лиманского.

В тот день я впервые о чём-то вспомнил.

— Кстати, как эту девчонку звали? Ту самую, из «Мерзости»…

— Ты про Кенни?

— Да. Как её на самом деле зовут?

— Да хер знает, я не спрашивал…

Я отвечал Лиманскому, но всё ещё был вне диалога в каком-то смысле — где-то на задворках нашего разговора продолжал анализировать свои живые сны.

Только потом до меня дошло, что я мог пропустить что-то интересное:

— Андрюх, ну-ка, погоди… А что?

— Потом скажу.

— Бля, давай сейчас, мне интересно…

— Эта Кенни страницу мою нашла. Извинялась.

— Да ла-адно? Хера, — я очень удивился.

— И я о том же…

— Неожиданно. Не, вот от любой другой девчонки было бы ожидаемо… А от этой рыжей бестии — нет…

— Она сказала, что наглоталась какой-то дряни и ей стало плохо. Она не понимала, что делает. Я, кстати, так и не понял, как она мою страницу нашла.

— Хер знает… Через меня или Никиту… Ну-ка, покажи сообщения…

Мы уже подходили к продуктовому, когда Андрюха достал телефон и принялся искать их переписку. Я увидел её имя в сети — «Кенни Сова».

— Там мало сообщений, ничего интересного, — заранее сказал Лиманский.

— Кенни… Сова?

— Ну да.

— Блять, Андрюх… Почему именно сова… Ей бы больше подошла какая-нибудь галка… Или цапля. Кенни Цапля, блять, — я принялся усмехаться, ненароком сталкиваясь взглядами с ребятами из соседних классов, выходящих из магазина, — а не, она ведь рыжая… Кто у нас рыжий? Из птиц… А, точно… Блять, Кенни Попугай…

Я ржал как конь и ловил внимательные взгляды ребят из параллельного класса. Кто-то из них улыбался мне в ответ, даже понятия не имея, над чем я смеюсь — но они быстро исчезали из зоны моей видимости, потому что мы с Андрюхой уже заходили в магазин.

Я был в недоумении, пытаясь разгадать, что же со мной творилось — давненько же я не заливался истерикой на людях, смеясь над собственными абсурдными шутками.

Всё ощущение было таким, будто бы я годами старался искажать себя до неузнаваемости и, в конце концов, забыл своё истинное «я». Теперь, когда мои проблемы со сверстниками давно исчезли, я осознал, что мой интерес к жизни был на исходе. И теперь я чуть было не решался на то, чтобы прилюдно пострадать херней, пытаясь наступить на те же грабли — заставить людей снова посчитать меня долбанутым.

Но было поздно на что-то рассчитывать. Когда я смеялся над какой-то херней — люди смеялись вместе со мной. Когда я чудил, люди тоже начинали чудить. Они теперь все мои причуды воспринимали за харизматичные оттенки моей натуры.

Я потерялся. И меня бесило, что я не мог ни перед кем открыться. Рассказать о том, что так резало мне душу. Теперь никто не считал меня неадекватным или помешанным. Никто не стремился раскусить меня, обвинить меня в наивности или вызвать во мне ярость.

Я вкусил эту жизнь до дна и разобрался со всем, что сбивало меня с толку, но гладкость этой картины со временем начала сводить меня с ума. Может быть, именно поэтому я и копался в своем прошлом, чтобы осознать, где именно я допустил эту чертову ошибку. Всем со стороны казалось, будто бы я счастлив, но это счастье стало для меня таким пластмассовым, таким спокойным и гладким — я погибал, потому что однажды запретил себе чувствовать любые подозрительные эмоции. Контролировал каждый свой шаг, дабы не сломать себя, вылепленного из унылого ботана, вечного нытика и неудачника.

Я был потерян, потому что однажды я стал в каком-то смысле безупречен — и для себя, и для окружающих.

Ты просто существуешь и ничего не чувствуешь. Тебя буквально тянет к ситуации, чтобы хоть раз снова стать мишенью. Погрузиться в едкую сладость боли, позволить себе ощутить слабость. Отключить логику, выпустить поток голых эмоций. В глубине души ты стремишься найти диалог с самим собой, чтобы научиться снова кидаться в пропасть и позволять чувствам брать над тобой верх.

* * *

В кабинете физики как всегда было душно и шумно. Ленка Астафьева сидела и болтала со своими подружками — Юля, Танька, Ксения — элита женсовета в полном сборе. Когда мы вошли, взгляд Астафьевой ненадолго задержался на мне, прежде чем она опять обернулась, чтобы продолжить о чём-то трепаться.

Но мои мысли всё ещё были заняты молотками и наковальнями прошлого, искрящимися в памяти. Было так странно окунаться в эти искажения времени и затем видеть их как будто через стекло иллюминатора — словно я был вновь рожден, но это случилось совсем недавно, прошлой ночью.

— На улице холодрыга, пиздец…

Я обернулся — это сказал мне Байдавлетов.

— А чё ты подштанники не надел? Забыл?

Егор посмотрел на меня так глупо — он сначала не понял, что я шучу. Оказалось, нас всё это время слушал Лиманский. Когда я взглянул на него, он молча усмехался.

Я глядел на Егора и понять не мог, какого чёрта я тогда так запросто принял его дружбу. Мне было странно, потому что я не только принял его, но и не позволил старым обидам подняться на поверхность. При том — было так неожиданно, что я начал дружить и с Самвелом, который вечно потакал Лазареву. Я должен был уважать только Андрюху — он никогда не допускал пренебрежительного ко мне отношения, я это отлично помнил.

— Слышь, Андрюха, — говорю Лиманскому, как только мы слышим звонок.

Учителя ещё нет в кабинете, мы сидим за второй партой первого ряда.

— Ну?

— А помнишь, ты меня в детстве учил делать бумажные кораблики?

— Нифига себе ты вспомнил, — Андрей прыскает тёплой усмешкой.

— Случайно, — отвечаю, кусая конец ручки, — и никто кроме тебя мне не помогал.

— Да я вообще был героем.

— Ну, — киваю.

Учителя уже десять минут как не было в кабинете. Недолго думая, мы начали играть в «жопу» — идея, как обычно, прилетела от Барситоняна. Мы с Андрюхой смеялись, оба предвкушая тот момент, когда учитель войдет в класс и кому-то не фортанет оказаться козлом отпущения.

— Жопа, — говорит Андрюха после Самвела и Гришки.

— Жопа! — ещё громче говорю я.

Следующим должен быть Егор Байдавлетов, но между нами сидят девчонки. Егор тянется к Юльке — она сидит перед ним.

— Теперь ты, — говорит Байда.

— Егор, мы не будем играть в ваши идиотские игры.

— Бло…

— Вообще оборзели, да? — говорю я, когда смотрю в глаза Егору.

Взгляд Юли тут же скользит по лёгкой ухмылке, проявившейся на моём лице.

— Ну хорошо… Жопа! — кричит она.

— Жопа, — произносит её соседка по парте, Ксюша.

— Не прокатит. Смысл игры в том, чтобы каждый произносил это слово громче, чем предыдущий, алло, вы не знаете об этом? — объясняет им Байда.

— Жопа! — кричит Ксюша. — Доволен?

— Жопа-а-а! — отвечает ей Егор ещё громче, глупо улыбаясь.

Мы обернулись на последние парты — дальше была очередь сидящих в конце парней, но никто даже не заметил, как в кабинет вошла учительница. Её появление вызвало краткую паузу, а потом парни начали игру заново — второй раунд, опять как по нарастающей.

В конце не повезло Егору — после финальной «жопы» Байду попросили выйти из класса.

— Всё, Марина Алексеевна, мы уже закончили…

— Байдавлетов, ты плохо слышишь?

— Ну Марина Алексеевна, мы… — хотел что-то произнести Егор, но быстро передумал.

Байда решил не вдаваться в объяснения, словно предчувствуя, что на него в любом случае посмотрели бы как на оборзевшего. Он встал, сгрёб со стола свои принадлежности, закинул за спину рюкзак и направился к выходу из кабинета. Я посмотрел в сторону третьего ряда — мы с Ленкой Астафьевой обменялись смеющимися взглядами. Нет, базара ноль, в случае своего поражения я бы и над собой посмеялся — таковы были правила игры. Я обратил внимание на Барситоняна, который забил и продолжил заниматься своими делами, будто бы ничего не произошло — эх, чертила, это же была его затея, ему и должно было достаться. Но, как по закону подлости, из кабинета вылетел самый конопатый.

Егор шёл так напряжённо, ещё раз обернулся на нас, потом вышел, захлопнул за собой дверь, и на всю школу раздалось:

— Жопа-а-а!

Класс тотчас залился смехом. Сука, Байда, вот за это я его и любил.

* * *

Уроки пролетели очень быстро. Я шёл себе в малине, вообще забыв, что обещал Андрею пойти после школы к нему. Мы с одноклассниками смеялись над Егором, который неизвестно куда почапал после того, как его выгнали. А потом обсуждали сегодняшнюю выходку наших пацанов — они во время физкультуры выбежали в одних трусах на улицу и прыгали по сугробам. Юлька ещё успела заснять это — мы шли и пересматривали с её телефона. Я даже не замечал, как ребята один за другим отсеивалась за каждым новым поворотом — в итоге мы остались с Юлькой и Леной втроём, но наш разговор только набирал обороты.

— Нифига себе, Юль, а ты давно в доме Лазарева поселилась? — приохренел я, когда заметил, куда она заворачивала.

— Второй месяц, у меня мама с отчимом съехалась наконец-то.

— Наконец-то? Блин, всё-таки разные отчимы бывают, — ответила ей Астафьева.

— Лен, я тебя понимаю. До него у мамы был полнейший мудак, — кивнула Юлька, — ну ладно, давайте, до завтра. Видео я скину в общую беседу. Кстати, Саш, перешли мне фотки…

— По кой они тебе сдались?

— Она делает видео на двадцать третье февраля, — пояснила мне Астафьева.

— А ну-ка, какое ещё видео?

— Лена, блин! Это был сюрприз для наших мальчишек!

Юля сказала это, а потом посмотрела на меня. Я сделал вид, что удивился ещё больше. Впрочем, мог бы признаться, что истинного удивления я на самом деле не испытал. Но это стоило изобразить, чтобы они поняли, что сюрпризы портить нехорошо.

— Вы взяли и просто так мне это спалили?

— Не я, а Лена, — Юля посмотрела на Астафьеву, а та сразу застеснялась, засмущалась и принялась усмехаться в ладошку.

— Засранка! — сказал я ей, еле сдерживая улыбку.

— Ладно, давайте, мне пора домой…

Юлька обнялась с Леной, а затем направилась в сторону своего подъезда.

— Ну капец ты, Лена, — продолжил я, — взяла и все карты раскрыла. Ты чё, захотела мне сюрприз испортить?

— Да ладно, Саша, я случайно, я не хотела…

— Не хотела? Да ладно тебе, не хотела она, — я всё смеялся и не понимал, куда меня так несёт.

На улице стояла очаровательная зимняя погода. Снег сверкал под лучами солнца. Малышня класса на три младше брела как стадо маленьких гномов по своим тропам.

— Я не хотела портить сюрприз, честное слово, блин…

— Ну да, конечно…

— Саша, блин! — и она легонько задела меня по плечу.

— Ты не офигела ли? — улыбаясь, я ткнул её в ответ.

— Хватит, — сказала Лена и сделала это в очередной раз.

Я решил ей подыграть и свалился в снег, будто бы она слишком сильно меня пихнула.

— Ах ты, засранка…

Она давай мне руки протягивать — видимо, всерьёз повелась на мою шутку. И я потянул её за руки. Лена тоже оказалась рядом со мной, приземлившись задницей в кучу снега. Мы сидели в сугробе и смеялись. Мимо нас проходили толпы знакомых — одноклассники и ребята, учащиеся на год младше. Все возвращались с уроков. Мне всё хотелось им заявить — хули зенками хлопают и так уставились (?!) — но я не мог перестать смеяться, меня буквально заносило. Я понятия не имел, что со мной происходит.

— Саша, блин, — говорила Астафьева.

— Чё там за видео-то будет, колись…

— Ничего не скажу.

— Вы же вставите в него тот самый ролик, где Байда трусы снимает перед пятым классом?

— Чего? — она опешила.

— Того, — я весело кивал, — а-то ты, блять, не помнишь…

— Не помню.

Внезапно зазвонил мобильник. Это был Лиманский.

— Алло, — говорил я в трубку Андрею и смотрел, как Астафьева поднимается, — Андрюх, я не знаю, успею ли к вам сегодня… Ямайка? Она уже с тобой?.. Ты чё, видишь меня? А где ты?

Я обернулся и увидел на противоположной стороне улицы Андрюху — он стоял там вместе с Янкой и Алисой. Ну охренеть… По кой она опять приехала? За компанию с Ямайкой? Я помахал им рукой и продолжил говорить в трубку:

— Слушайте, не факт, что я сегодня к вам успею…

Астафьева уже встала и теперь отряхала куртку от снега. Чуя, что моя задница начала знатно подмерзать, я тоже решил подняться.

— Ева? Нет, всё в порядке. Ты ничего не путай, мы просто пошалили… Бог мой кот, да я шучу!.. Шучу я, успокойся, Андрюха… Всё в порядке… Лена — она ведь тоже мой кореш, а ты не замечал этого, Андрюха?

— Чего? — смеясь, спрашивала Астафьева.

Лена будто бы специально вслушивалась в мои слова и примерно понимала, о чём мы с Лиманским говорим. И она прекрасно видела его на той стороне дороги.

— Ну всё, давайте, хорошо вам посидеть. Я позже прискочу, если повезёт. Давайте.

Я скинул вызов, проводил взглядом всех троих — они пошли в сторону автобусной остановки. Внезапно — я даже не знаю, успел ли подумать об этом или глаза просто так сами привели меня туда… но я обратил внимание на ту самую стену. Она была окрашена, кстати говоря, но буквально за секунду до того, как я перевёл взгляд, я почувствовал, что точно увижу старые каракули Тимура.

— Слушай, Ленка…

— Говоришь, я — твой кореш?

Астафьева мило ухмылялась. Она пропустила мою фразу мимо ушей.

— Да это мы шутим, не обращай внимания… Слушай, а его родители… Они всё ещё тут живут?

— Родители Тимура? Нет. Они же переехали.

— А куда?