Двинутый. pov Сашенька (1/2)

Сашенька Бельский, 9 лет.

Наталья Владимировна сказала, что одноклассники сказали ей, что я глупо себя веду. Я спросил у неё, почему они так сказали. Она ответила, что я всё время улыбаюсь.

На самом деле я не знаю, почему они так про меня говорят. Тимур Лазарев в начале урока оборачивался на меня и говорил, что я дурак, а потом пихал в бок Андрея Лиманского и говорил, что я дурак. Андрей Лиманский оборачивался на меня и спрашивал у Тимура, почему он так думает. Тимур ему ничего не ответил. Потом он тыкал в плечо Егора Байдавлетова и спрашивал, согласен ли он. Байдавлетов кивал и смотрел на меня. А я просто сидел.

Я представляю себе людей и пишу про них маленькие стихотворения, но мои одноклассники не понимают, почему я это делаю. А я не могу им объяснить, что когда я улыбаюсь, я представляю себе этих людей.

На днях Тимур Лазарев отнял у меня тетрадку и начал читать последние стихотворения. Он прочёл стих про девочку по имени Лена. Он подумал, что я посвящаю стихи Лене. На самом же деле нет.

Лена по дороге шла

И нашла конфету

Лена за кусты пошла

Съела по секрету

Суть истории смешная

Как всегда напрасная

Лена ведь не понимает

Что съедает грязное

Я не имел в виду Лену Астафьеву, потому что я представлял себе другую Лену. А Тимур меня ударил. Сказал, что я Астафьеву обижаю. А я её не обижал. А он все равно теперь каждый урок подходит и проверяет последние листы в тетрадке.

Тогда я начал рисовать их. Я делал это, чтобы если Тимур или кто-то из одноклассников будет проверять и читать мои стихи, они знали, о ком я их писал.

На следующей неделе, когда Тимур взял мою тетрадку, там опять был стих про Лену. И он начал на меня ругаться. Сказал, что он мне стрелу забьет. А я не понимал, что такое стрела. Я подумал, что в меня будут стрелами метать. Я испугался, сразу перевернул страницу и показал ему нарисованную Лену. Я нарисовал девочку с грязным лицом и волосами. Я сказал Тимуру Лазареву, что это Лена, про которую я пишу.

— Смотрите, Бельский нарисовал Лену! Он дурак!

— Лена, иди посмотри, он нарисовал тебя грязной.

— Фу, как некрасиво!

— Это не Лена Астафьева, это другая Лена, я её придумал! — кричал я.

Наталья Владимировна забрала мою тетрадку и больше не разрешала мне рисовать и писать стихи.

Я знаю, что всё началось после того, как я нечаянно уронил щенка Тимура. Я не хотел его ронять. Меня чуть было не сбила машина. Но понимает меня только Лена. Мне так кажется, потому что когда они меня обзывают, Лена просто смотрит. Она не говорит про меня, что я дурак или чеканутый. Я ведь для неё не чеканутый. Я для неё Саша.

После того, как мы уходим с уроков, я решаю идти не по основной дороге, а через детский садик. Я собираюсь к своему новому другу.

Две недели назад, когда я уронил щенка Тимура Лазарева, я убежал, потому что они все за мной погнались, а я боялся, что они будут бросать в меня камнями.

Я убежал в соседские дворы, потому что я думал, что если буду бежать через гаражи, то там есть одно место, где можно будет спрятаться. Там есть сарайка — в ней живёт бомж, который ворует в палисадниках картошку, выкапывает её и складывает в кастрюли — это мы с одним мальчишкой однажды сюда забрались и увидели чью-то кровать, стол и кастрюли с картошкой. А еще мне говорили, что в соседнем сарае девочку убили. И мы все боялись этого бомжа. Думали, что это он убил. Но когда я спрашивал у мамы, она сказала, что это неправда. И я подумал, что если я там спрячусь, он ничего мне не сделает.

Когда я пробегал мимо этого места, меня окликнул какой-то мальчик, и я обернулся на него.

— Тебе нужна помощь?

— Они… Они преследуют меня… Они…

— Что они сделали?

— Они меня пинали и били кулаками…

— Кто?

— Мои одноклассники… Они знают, что я сюда побежал… Они…

— Бежим! Они не узнают… Я здесь живу… У нас свободный выход на чердак… Можно скрыться у меня…

— Да… Бежим!

И он забежал в подъезд, а потом забежал я. И я так громко хлопнул дверью, что подумал, что если Тимур Лазарев сейчас пробежит мимо и увидит, что хлопнула дверь, то он поймёт, что я здесь спрятался.

— Вот так, сюда… Последний этаж… Осторожно, здесь ступень сломана… Да… Подожди, я придержу…

— Спасибо…

— Да не за что…

— Меня зовут Саша…

Мы забирались выше.

— Меня зовут Влад, — ответил он, не оборачиваясь.

Когда мы забрались на чердак, Влад подошел к какой-то перекладине. Здесь сушили белье на протянутых вдоль потолка веревках. И мы за ними спрятались. Так было еще безопаснее.

— Сколько тебе лет? — спросил мой новый знакомый.

— Мне девять. А тебе?

— А мне одиннадцать.

— Здорово. Ты такой взрослый.

— Ты тоже взрослый. Если сам в одиночку противостоишь одноклассникам.

— Это как — противостоять?

— Это значит, что… — он почему-то сделал голос чуть тише, — они против тебя, а ты один против них всех. А что случилось?

— Я держал щенка Тимура Лазарева, ему… ему подарили на день рождения щенка. И мимо проехала машина. Она поехала слишком быстро, я испугался и отскочил, а потом упал. Я его уронил. Щенок сломал лапу…

— Кто такой Тимур Лазарев?

— Мой одноклассник. Я не хотел, чтобы так случилось…

— Я понимаю тебя… Да уж, история ошеломляющая.

— Как это — ошеломляющая?

— Ну, это значит… Я очень удивился, когда её услышал.

— Ну да.

— У тебя есть увлечения?

Я решил ничего не рассказывать про стихи.

— Играю в папин компьютер и в интернете люблю смотреть видео и картинки. А ты?

— А я… А я тоже.

— Правда?

— Да. У нас, оказывается, много общего.

— Много общего?

— Ну, — он опять улыбнулся, — это значит, что ты интересуешься тем же, чем и я.

— А, это я понимаю. Ну да.

Влад замолчал. И уже теперь я решил спросить первым. Я очень стеснялся.

— А какая у тебя фамилия?

— Конлак. А у тебя?

— Бельский.

— Значит, ты Саша Бельский.

— Значит, ты Влад Конлак.

Влад был одного роста со мной. У него были темные волосы, но не такие темные, как у Тимура Лазарева. Больше похожие на такие, как у Андрея Лиманского. А я был со светлыми волосами. У Влада глаза были серые, а у меня голубые. Это я уже потом рассмотрел, когда мы с чердака спускались. Я как раз говорил, что Тимур родом из другой страны, но я не помнил, из какой. А Самвел Барситонян приехал к нам из Армении.

— А почему ты определяешь их, как неравных себе?

— По чему? По глазам и носу. У Самвела нос такой большой, а глаза черные.

— Я не об этом. Почему ты считаешь, что они другие? Ты расист, что ли?

— Да. Я россист. Из России. Даже мои бабушка и дедушка из России.

Я не совсем понял, что это за слово, но подумал, что речь идет про тех, кто живет в России. Влад очень долго смеялся, и я спросил, почему он смеётся.

— Ты зачем-то делишь одноклассников на русских и людей другой национальности.

— Ну смотри, у меня глаза голубые, у тебя… серые. У нас кожа белая, а у них — другая. Ладно, я тебя понял. Я никого не делю, они просто… Они обижают меня.

— Может, ты неправильно себя ведешь?

— А я не знаю, как правильно себя вести.

Потому что я не понимал, как нужно себя вести, чтобы они нормально ко мне относились. Мне мама с детства говорила, что нужно быть дружелюбным.

* * *

В тот день, когда я решил идти не по главной дороге, по какой обычно ходит Тимур и его друзья, а через детский садик, я шёл к Владу. Мы должны были пойти гулять.

Когда я шёл, они меня через забор детского сада заметили. И когда я обернулся, потому что я слышал их голоса по ту сторону изгороди, я решил за пределы садика не выходить. Они начали смотреть на меня и столпились. Но потом Тимур решил идти дальше, и ребята последовали за ним. Я обернулся и увидел, что через садик идёт Лена Астафьева со своей подружкой. И я подумал, что если я сейчас подойду и с Леной поговорю, то она всё поймёт и скажет Тимуру, что я не виноват. И тогда Тимур не будет на меня ругаться.

У Лены был розовый рюкзачок с цветочками и два хвостика. Я помню, что однажды весной, когда у нас была уборка территории после школы, я шёл и собирал одуванчики. И я сплёл венок. Я тогда подошел к Лене, чтобы подарить ей этот венок. Но Тимур заметил это и сказал, что у меня руки не из того места растут, и что мне нельзя этот венок ей подарить.

Я спросил, почему. Тимур сказал, что я заразный. Я сказал, что я не заразный. А он начал смеяться надо мной с Егором Байдавлетовым. И тот тоже говорил, что я заразный, и что у него мама в больнице работает. И что ему мама сказала, что я приходил к ней лечиться, и она узнала, что я заразный. А я не знал его маму и вообще не ходил в больницу. Когда я это им объяснил, они опять смеяться начали. А я не понимал, почему они про меня так говорят.

Я сказал Егору Байдавлетову, что он всё придумал. Но Тимур Лазарев сказал, чтобы я больше не подходил к Лене. Выхватил мой венок и швырнул на землю.

И вот сейчас, пока Лена шла, я хотел с ней заговорить. И она просто прошла мимо. Но Тимур через забор заметил, что я хотел с ней поговорить. И когда я прошел дальше, он подбежал и свалил меня так, что я упал назад, свалился на собственный рюкзак.

Байдавлетов подбежал и пнул меня, а он такой мелкий ростом, и если бы Тимура рядом с ними не было, я бы сам его так же мог пнуть. Но Тимур был рядом с ними, и Андрей Лиманский, и Самвел Барситонян. И Валерка Меркурьев — он учился на три года старше, но тоже с ними дружил.

— Байда, так его! — говорил Тимур.

Я попытался встать, Егор хотел запрыгнуть на меня или вновь толкнуть, только вот Егор был слабый, как и я. Но я всегда чувствовал, что я его сильнее. И когда у Байдавлетова не получилось меня завалить, Тимур Лазарев обозлился на него и сам на меня запрыгнул.

— Я же говорил, что мы стрелу тебе забьем. Лошара, — сказал он мне в лицо.

— За что?

— Потому что ты придурошный ботаник!

— Да, он придурок! — кричал Егор Байдавлетов. Он подпрыгивал и взмахивал руками из стороны в сторону, как будто пытался привлечь внимание прохожих.

Из школы по тому же направлению шли другие ученики, и мне было стыдно, что они это видят.

— Я не придурок!

— Ты придурок, который нас бесит, — шептал Тимур Лазарев, когда смотрел на меня.

— Ты так говоришь, потому что ты старше нас, потому что тебе десять. Тебе нравится обижать тех, кто младше.

— Нет. Как видишь, я не обижаю тех, кто на моей стороне. А ты думаешь, что тебе можно писать чеканутые обзывательства в тетрадке.

— Я не писал чеканутые обзывательства. Это стихи.

— Бельский дурак! Он решил стать Пушкиным! — снова отозвался Егор Байдавлетов.

— Я не хочу стать Пушкиным, — пробормотал я.

— Ещё хотя бы один стих, и я мозги тебе вынесу, — произнёс Тимур Лазарев.

А я захотел сказать ему, что я россист, потому что живу в России, а он из какой-то другой страны. И что он полный придурок. И что лицо у него некрасивое, потому что он не россист.

— Ты не вынесешь мне мозги. Их нельзя вынести. Это только доктор может в больнице.

— А проверим? — и Тимур наклонился ко мне.

— Бельский, лучше тебе помолчать, — чуть слышно произнес кто-то.

Я попытался обернуться, насколько позволили руки Тимура, держащие меня. Я увидел, что это сказал Андрей Лиманский. Он всегда молчал, а теперь заговорил. И я опять на него посмотрел, а он на меня посмотрел. А затем он отвернулся.

Он всегда был ко мне добрым. Андрей не хотел, чтобы Тимур меня бил. Но он не мог сказать Тимуру, чтобы тот перестал меня обижать. Андрей Лиманский хотел мне помочь. И я услышал его, я замолчал.

— Это был последний раз, когда мы видели твои сраные стишки, — Тимур сказал это и прищурился.

Он закусывал нижнюю губу, и когда он так делал, я всегда боялся. Потому что тогда он наклонялся ко мне, и мне казалось, что он очень злится. И мне казалось, что он сейчас поднимет меня за шиворот, а потом резко пихнет вниз, и я ударюсь головой об землю. И тогда он вынесет мои мозги. А все будут смотреть. Смотреть и смеяться.

Они оставили меня на асфальте и убежали. А я встал, отряхнулся. Пошел дальше. И заплакал. И я долго плакал. Я бежал и не мог успокоиться, а потом я дошел до дома Влада, и тогда мне нужно было перестать плакать. И я просто встал у палисадника возле его дома и смотрел, как какая-то бабушка копает грядки. И я подумал, что здесь она сажает картошку. И я подумал, что бомж из сарайки за гаражами все равно придет и выкопает ее картошку. А она всё равно её сажает.

Я не сразу заметил, что Влад уже выбежал из подъезда. Я услышал, как хлопнула та же самая дверь, через которую мы когда-то забежали, чтобы спрятаться в тот день на чердаке.

Я обернулся, Влад уже направлялся ко мне.

— Почему ты плачешь?

— Тимур меня… избил, — сказал я.

На самом-то деле он меня не избил, он меня просто несколько раз ударил. Я не знал, как это сказать правильно. Но я подумал, что если я расскажу об этом Владу, он поймет, что мне действительно плохо.

— Что же ты делаешь не так?

Влад уселся на скамейку возле дома. Я тоже сел, но ближе к подъезду, чтобы мимо проходящие люди не видели моё лицо и не узнали о том, что я плакал.

— Я написал стих про Лену. Про Лену, которая выдуманная.

— Вымышленная?

— Как это — вымышленная?

— То есть… Ты просто вообразил себе её. То есть, она просто живёт в твоих мыслях.