Аврора. pov Саша (2/2)
— Не смей подходить к Лене.
Манипулятор ебучий.
— Телефон верните.
— Проваливай, — отбрасываю телефон на землю.
Легонько.
Мало ли. Не хотелось бы заплатить этой гниде за возмещение.
Завершив свое дело, мы с парнями расходимся. Меркурьева заждались друзья, Самвел с Лиманским так весело и непринужденно общаются с Байдой, что я понимаю — этих троих лучше оставить.
Таинственный парень вновь возвращается в свою тачку.
Мне вдруг ни с того ни с сего хочется прогуляться в одиночестве.
Мысли — они почти не дают мне покоя. Не хочется возвращаться к крыльцу — боюсь нечаянно встретить Ямайку, а затем выслушивать от Андрюхи, что сестра оказалась в курсе и отчитала нас по полной программе за семейным ужином.
* * *
Дорожка ведет к небольшой лестнице на спуск. Предо мной расстилается вид на озеро, футбольное поле и детскую площадку. Здесь очень тихо, однако возле кучки деревьев, одно из которых растет буквально параллельно земле — оттого оно и служит потенциальной скамейкой — зависла какая-то молодежь.
Сигарет не осталось. Я направляюсь к ним. Вижу, что курят.
Стало так тоскливо — будто бы опять сделал что-то не то. Будто бы снова очернил себя очередной глупой потасовкой. С другой стороны, помог Астафьевой. Но для чего-то притащил всю свою шпану. А ведь можно было просто приехать и перетереть с ним наедине…
На погнутом стволе сидят парень и девчонка. Отчего же показалось, что их было на одного больше?
— Есть сигареты? — спрашиваю, когда к ним подхожу.
Они слушают музыку.
— Есть.
Когда парень пускается рыскать по карманам, его волнистые волосы закрывают половину лица. Он вручает мне сигарету и уже теперь заправляет непокорные пряди за ухо.
Я застываю.
Всплывает какое-то странное воспоминание.
Ещё бы. Я же здесь часто ошивался. Они, стало быть, учатся в этом же здании.
Но я смотрю в его глаза и ненадолго уплываю…
— Я тебя знаю.
— Вряд ли, — он вставляет в рот сигарету и поджигает, закрывая ладонью от ветра.
— Не, серьёзно. Я тебя откуда-то знаю.
Он пожимает плечами и, возвращая зажигалку подруге, протягивает ладонь:
— Никита.
— Саша.
— Я посмотрела на тебя и чуть было не пожалела о том, что у меня есть парень. Меня зовут Кенни, — рыжая бестия протянула мне руку.
Ухмыляюсь. Девчонки постоянно обсыпают меня комплиментами. Ради чего только?
— Что там стряслось? За углом. Мы только что оттуда. Мимо проходили.
Никита видит, что мои коленки испачканы в грязи. Да и руки, кстати, тоже! Как он вообще ладонь мою пожал? Ничего не заметил?
— Да… есть тут у вас один ушлёпок.
— Дай угадаю. Каленкович? — мой новый знакомый ухмыляется.
— Гляжу, он легок на помине в ваших кругах?
— Еще как.
— Да ну его. Чмошник.
— Он своеобразный парнишка.
— Блять, где я тебя видел? Ума не приложу.
— Ты бываешь в Храме?
— Я атеист.
— В клубе «Храм», — поправляясь, он усмехается, — на тусовках «Гнилой лирики». Или на Рождественской.
— Нет, всё мимо. Вообще не моя тема.
— Тогда… хрен его знает, — он пожимает плечами и вновь затягивается сигаретой.
— Ты классный, — Кенни не сводит с меня взгляда.
— Камо-он, хорош. Ты опять собралась парня своего бросать?
— Нет.
Я тоже усмехаюсь. Очень забавно.
— Ну блять, ладно. Расскажите мне об этой вашей «Гнилой лирике», — пожав плечами, я присаживаюсь рядом.
* * *
Всё это произошло в субботу, девятого числа. И два дня спустя, в понедельник, мы с Егором и Андрюхой сидели у кабинета русского на подоконниках. Я с полным спокойствием в душе чиркал зажигалкой и уничтожал неровно выбивающиеся нитки на занавесках, угорая над какой-то чумовой историей, о которой нам поведал Самвел на уроке алгебры.
В это же самое время мимо нас прошла Ленка Астафьева. Она была с одноклассницами. Она ходила под руку с девчонками с самого первого класса, перешептываясь с ними и держа их подле себя подобно постоянно таскающемуся за ней клубу лучших подружек. Она посмотрела на меня, я посмотрел на неё и только теперь вспомнил, что она ничегошеньки не знает.
Я помню, что она ходила с подружками, но я не помнил их лиц и не помнил, с кем именно она дружила, потому что девчонок вокруг неё всегда было дохренища. Я помню, что первое тестирование психолога, проведенное в начальной школе, показало, что в классе авторитет держала Ленка Астафьева — среди девчонок. Среди парней лидерами выявили Тимура Лазарева и Андрюху Лиманского.
Тимура выбирали, потому что его уважали. С Андрюхой тесно дружили не все, но почти каждый мог рассказать ему секрет. Как сейчас помню, там был пункт «кому в вашем классе вы можете доверить тайну?» и Лиманского выбрало большинство.
В числе главных лузеров класса тест выявил Щелкунова. И меня. Кажется, тогда результаты тестирования объявили на родительском собрании, и моя мама пришла домой расстроенной. Она хотела, чтобы меня уважали. Она смотрела на меня, плакала и не могла понять, что со мной не так. Она спрашивала у меня, а я не знал. У меня были классные, уважаемые в обществе родители. Родители, породившие абсолютного лузера.
Я сгонял до санузла в то время, пока во мне перекипало новое воспоминание.
* * *
Пока в нашем классе был Тимур Лазарев, мы ходили под защитой и постепенно воспитывали в себе умение постоять за себя. Пока есть мы, молодежь нашего района может к нам обратиться. Пока есть мы, мои одноклассники в безопасности. Я так хотел, чтобы они уважали меня. И они уважают меня. Но этого было недостаточно. Я хотел бы, чтобы они пережили то же, что и я. Я хотел бы, чтобы их тоже ненавидели. Я так хотел сжечь школу. И после — сигануть из окна. И разбиться. Плевать, что с третьего этажа разбиться невозможно.
Мы столкнулись с Ленкой Астафьевой возле кабинета биологии. Я закрывал косяки, поскольку мать обещала запереть меня в комнате, если я этого не сделаю. В этом случае я мог бы спокойно выйти из окна или выломать дверь, но я не хотел разочаровать её хотя бы в этот раз. А Ленка ждала репетиторского занятия.
— Что-то произошло? — спросила Лена.
— Фоток больше нет.
Она посмотрела на меня ошалелым взглядом. А потом вдруг резко выдохнула, изображая полное облегчение. Допетрила. Успокоилась. Спокойствие одноклассников — это моя заслуга. Спокойствие одноклассников, которые так любили меня оскорблять.
— А он?
— Лучше не спрашивай…
Астафьева так испугалась.
Я усмехнулся:
— Да не очкуй ты, всё нормально. Он больше не будет тебя доставать.
— С ним точно всё в порядке? Как… как ты его нашёл? Ты с ним говорил?
Молча киваю.
— Почему ты это сделал?
Вопросы. Вопросы. Вопросы.
— Ты же меня попросила.
Ленка смотрела на меня. А я чувствовал, как на меня смотрит девочка с русыми волосами, собранными в хвостик. С огромными голубыми глазами. С розовым рюкзаком в цветочках. В свитере с мультяшками.
И я захотел всадить ей. Всадить ей за то, что когда-то она проходила мимо. Когда видела, что меня в очередной раз зажали в углу.
Она подошла ко мне, а я не хотел, чтобы она подходила.
Щенка зовут Майк!
В английском языке Майк звучит как Майки.
Привет, Майки!
— Я не думала, что ты поможешь мне…
Я чувствую холодное прикосновение её рук.
Меня никто не слышит: все по очереди передают из рук в руки маленького лабрадора.
Он такой смешной! Такой веселый!
— А у меня тоже есть щенок, девочка! Её зовут Аврора, — говорит Лена.
— Аврора…
— Что?
— Твою собаку так зовут.
— Звали… Она сбежала три года назад… Откуда ты знаешь?
— Ты говорила… В тот день, когда…
— Саша… Я не понимаю…
Тёплый щенок лежит практически возле меня.
Он выпал из моих рук, когда я падал.
Он сломал лапку. Он жалобно скулит. Не может встать.
— Что… Что ты наделал, Саша?!
— Саша, что ты натворил?!
— Это всё — Бельский! Это всё — он!
— Бельский, как ты мог?!
Встаю. Лена держит в руках собаку, направляя свой гневный взгляд в мою сторону.
Лена внимательно смотрит на меня. Я вижу только голубые глаза, в которые так боялся взглянуть в детстве. Это девочка Тимура. Если ты будешь дружить с девочкой Тимура, тебя расхуячат, разорвут на несколько частей.
Каждый раз, когда я мечтал её поцеловать, я думал, что этот поцелуй будет последним, что она почувствует в своей жизни. Потому что Лена проходила мимо, когда меня зажимали в углу. Потому что Лена проходила мимо.
— Лена, почему вы тогда…
— Что?
— Почему вы так меня возненавидели? Я не хотел, чтобы Майки сломал лапку… Я не хотел, это была машина! Она появилась так внезапно, и я упал, и я выронил собаку, ты же помнишь!
— О чём ты?
Господи, Бельский, ну что ты, мать твою, пиздишь?!
Мне потребовалось какое-то время молчания, чтобы чётко сформулировать мысли в своей больной голове. Я устал их формулировать. Последний месяц я отчаянно пытался говорить так, чтобы меня поняли. Проблема была в том, что я сам себя не понимал.
— Кто я, Ленка?
— Саша.
— Здорово. А ещё?
— Саша… Я смутила тебя?
Астафьева выглядела полностью растерянной.
— Всё нормально, просто… Ну… Ты детство наше не помнишь?
— А что я должна вспомнить?
— Ну… То, что было, когда мы все были классе в третьем… В четвертом… Ты помнишь меня?
— Всё было хорошо, я не знаю… К чему ты ведешь?
— Меня ненавидели, Лена! Лошили по полной программе! Ты помнишь?!
— Я помню, что мы не сразу начали общаться… Ты не сразу начал дружить с Тимуром и Лиманским… А больше я ничего не помню.
От услышанных слов хотелось уничтожиться. Видимо, школьники забывают о том, что творят. Забывают о том, что в детстве унижали кого-то. Забывают, а это становится твоей травмой. Затычкой в разуме. Камнем на сердце. А они не помнят. Не помнят, что
когда-то почти довели одноклассника до самоубийства.
— Изящно… Вы так изящно умеете отмазываться… Всегда умели…
— Саша, прости меня… Прости, если я что-то не так сделала.
Вы просите прощения за то, что делаете теперь, но никогда не извинитесь за прошлое.
Моё прошлое.
Я удрал, и гнал так быстро, что шапка на полпути слетела с моей башки и упала в сугроб. Только тогда я заметил, что за несколько часов на улицах всё стало белым бело. Десятое декабря, красотища. Дождались, блять.