Глава тринадцатая (1/1)

Дни сменяли друг друга, неотвратимо приближая весну. С того самого понедельника, который примирил Ромку с Вовкой, прошло уже почти две недели. Тогда, они ничего друг другу толком не сказали. Увидев Ромку рядом со школой, Вовка остановился, не веря, что мальчик ждет именно его. Они задержались взглядами друг на друге, не в силах скрыть чувства, о которых хотелось, но невозможно было сказать. А потом вдруг Вовка шало улыбнулся, рванулся к другу и крепко обнял, словно приветствуя после долгой разлуки. Ромка застыл напряженно, а потом вдруг поддался этому теплу, этой такой открытой и желанной ласке и сильно обнял друга в ответ, прижимаясь лицом к его плечу.А уже спустя несколько секунд они шли домой, ни о чем не говоря, ничего не обещая и не объясняя, просто поглядывая друг на друга изредка теплыми, радостными взглядами.

Теперь они проводили большую часть времени вместе: вместе ходили в школу и со школы, вместе перекусывали на переменке, вместе делали домашнее задание, а сделав — долго гуляли по вечерним улицам, наслаждаясь дыханием весны, которое чувствовалось в каждом движении пробивающихся из-под снега побегов молодой травы, в каждом порыве игривого ветра, в песне птиц по утрам и в теплых, напоенных ароматами весны вечерах. Поглощенные друг другом, они наслаждались временем, проведенным вместе, подтверждая поговорку о том, что с хорошим другом есть о чем поговорить и есть о чем помолчать. Им было о чем молчать, и, скрывая ото всех долгие паузы, наполненные подавляемым напряжением, и пересеченье горящих глаз, и не всегда случайные прикосновения нежных рук, они щедро делились друг с другом этим наполненным близостью и желаниями молчанием, не смея переступить последнюю черту, за которой мнение других стало бы не важно.*****В субботу они договорились пойти прогуляться и зайти в магазин компьютерных новинок: Вовка давно хотел прикупить себе какую-нибудь новую стрелялку. Однако когда Ромка пришел к нему, Вовка открыл ему дверь в старых подранных джинсах, на которых вместо пуговицы была здоровенная скрепка, и вытянутой серой майке-боксерке.— Привет! — Вовка улыбнулся виновато. — Родичи уехали, мне до вечера прибраться нужно.Ромка понимающе улыбнулся и, зайдя в комнату, стал стаскивать с себя куртку:— Понятно. Ну, я помогу тогда.Оказалось, что Ромка не в пример чистоплотнее и убирает намного тщательнееВовки: тому стало жутко стыдно, когда Ромка вытащил из-под кровати комок, состоящий из майки и пары грязных носков. Но Ромка лишь ухмыльнулся уголком губ и отнес все в ванную.Когда мальчишки закончили наводить порядок, уже темнело, и было решено никуда уже не ходить, а лучше приготовить ужин. Результатомих полуторачасовых страданий на кухне стала целая сковородка жареной картошки с луком и зеленью, распространяющая пьянящий для голодного желудка аромат по всей квартире. Жутко проголодавшиеся, мальчишки не стали ждать возвращения Вовкиных родителей и дружно уничтожили больше половины, а затем с набитыми животами улеглись перед телевизором в гостиной прямо на полу.Вовка не помнил, что они смотрели тогда. Он помнил только мелькание отблесков экрана в каре-зеленых глазах, подрагивание ресниц, приоткрытые губы, которые Ромка отчего-то периодически облизывал, гибко выгнутую спину, которую приоткрыла задравшаяся майка, тонкую шею, выглядывающее из-под черных волос аккуратное ушко, маленькие, по-девичьи узкие ступни, которыми Ромка болтал в воздухе, лежа на животе. А потом — вдруг! — резкое движение и — глаза в глаза, темный, глубокий Ромкин взгляд, без отрыва, не мигая, не отводя расширенных зрачков, завораживающий, манящий, чего-то — не просящий — требующий! И Вовка, вздрогнув, бросаясь в этот темный взгляд расширенных жадно зрачков, прижался к Ромке тесно-тесно, обхватил лицо одной рукой, заставляя повернуться сильнее и не давая отстраниться, другой прижал к себе за талию, медленно приблизил свое лицо к Ромкиному, словно проверяя, давая выбор, и замер в миллиметрах от любимых губ, молчаливо прося разрешения, умоляя. Ромка обхватил его голову, зарываясь пальцами в волосы, перекатился на спину, с силой прижал свои губы к его губам и неумело, но пылко и жадно целовал, пытаясь прижаться теснее телом к телу. Такие горячие, такие долгожданные, такие нетерпеливые, поцелуи следовали один за другим, словно мальчики, переступив полосу отчуждения, уже не могли оторваться друг от друга, не умея и не желая насыщаться этими неумелыми, но такими искренними ласками.