Эпилог (1/1)

Стекло было гораздо сложнее воска. Прихотливое и норовистое, оно не прощало ошибок столь же скоро и легко, не было снисходительно к дрогнувшей руке или промедлению на считаные секунды. Нельзя было скрыть дефект новым слоем материала, укрыть в глубине: он обличающе просвечивает, выдавая неумелого или небрежного ваятеля.Стекло было честнее. Оно могло окрасить свет собственными тонами, пропуская его через свое хрустальное нутро – но оставалось прозрачным. Заведомо не таило в себе ничего чужеродного, что постыдилось бы открыть внимательному взгляду – и завораживало этой бесстрашной прямолинейностью куда больше, чем убийственно-матовые восковые силуэты.Стекло было послушной алхимической субстанцией в руках Орабоны, подчиняясь отточенным движениям его изящных пальцев. И сам испанец до известной степени напоминал живому воображению Джонса алхимика времен Возрождения – обосновавшегося в своей лаборатории с верным строем разнообразных горелок и приборов на массивной столешнице, погруженного в великое таинство оживления неживого. Тихонько вошедший в комнату Стивен вновь, как и много раз прежде, беззвучно опустился в кресло, закинув ногу на ногу и расслабленно любуясь Мануэлем. Сам факт того, что за работой чуткий и настороженный испанец переставал обращать острое внимание на шорохи и шумы вокруг себя, грел душу и вселял веру: где-то в этом мире еще бывает безопасно.На кофейном столике в живописном беспорядке лежали книги, на обложках которых плясали чужестранные надстрочные знаки, подшивки машинописных страниц перевода, пара красочных атласов, посвященных морской фауне. Здесь же стояла нетронутая кружка с едва теплым чаем, которую Джонс беззастенчиво присвоил, с первого же глотка распознавая знакомый привкус трав. Чуть позже он доберется до кухни, чтобы заварить и принести чайник достойного питья для усердного художника – и приправить его пряной порцией юмора и хороших новостей. Возвращаясь домой от издателя, Стивен редко не прихватывал с собой новый повод для торжествующей улыбки или азартного блеска в глазах – не обошлось без этого и теперь. Первые отзывы о его новой книге уже предвещали успех. История, сплетенная на грани жути и надежды, откликалась в потаенных уголках рассудка и души читателя – повесть о древних легендах и черных лабиринтах, об утонувшем городе и угнездившемся там безымянном ужасе. Об отважном страннике, затерявшемся не только в хитросплетении руин и подземных пещер, но и в закоулках своей обожженной памяти, бьющемся со своими страхами отчаяннее, чем с грозными вестниками потустороннего мира. И о том, как решившись довериться, шагнуть с обрыва в бездонное озеро и нырнуть вслед за обитавшими в нем прозрачными созданиями, человек уберегся от мучительной гибели – и, проплыв подземной рекой, отыскал выход к свету дня, к затеплившейся над туманным лесом заре.Вечерами у потрескивающего камина он читал Орабоне главу за главой, пока в черных глазах испанца плясали отсветы огня. То была их история – пусть в ней не нашлось места ни Роджерсу, ни самому Джонсу, но оба они незримо вплелись в сонм обитающих там сил. Их следы, их дыхание лежали между строк, а сами эти строки были написаны шагами Мануэля – и с его же благословения увидели свет. После долгих месяцев тишины Стивен Джонс вновь был писателем, и уже не страшился мрака своего подсознания – у него был самый доверенный проводник.Их дом полнился книгами, прочитанными, написанными, переводимыми и переведенными. Музей, что лежал на плечах Орабоны неотъемлемым грузом, сгорел, и, стряхнув с плеч пепел, тот недолго оставался без дела. Вскоре из окруженного заботой гостя в доме Джонса он превратился в глазах сторонних знакомых в платежеспособного квартиранта, с которым эксцентричный писатель решил соседствовать. Большего этим самым глазам и не положено было видеть. Джонс же не знал, что потрясало его больше: неутомимость Орабоны, обложившегося заказами из бумаги и стекла, или та самоотдача и живой интерес, с которыми испанец окунался в выбранное дело. Вот и сейчас – тонкое и яркое пламя горелки ложилось мягкими отблесками на смуглое лицо, защищенное прозрачной полумаской, а на прихотливо сконструированной подставке изгибал свои щупальца рыжевато-песчаный осьминог. Мануэль с поистине ювелирным мастерством и терпением оснащал конечности спрута мелкими колечками хватательных присосок. И вновь Стивен терялся в догадках, как при невероятной натуралистичности, совершенном правдоподобии стеклянного зверя испанец ухитрился вложить в его черты эмоцию, осмысленное выражение ироничной усмешки. Но факт был налицо – осьминог ехидно и любопытно посматривал на писателя, так что тому оставалось лишь многозначительно прищуриться и подмигнуть в ответ.Лавры чешского искусника Блашки, чьими стараниями ботаника обрела детальнейшие стеклянные копии редких растений, по праву могли бы увенчать и Орабону. Его интересы носили несколько более пугающий оттенок – но зато один из зоологических музеев уже выставлял небольшую коллекцию стеклянных медуз, выплавленных Мануэлем в этом самом доме с пристрастным вниманием к малейшей детали прозрачных тел, переливающихся куполов и нежной бахромы щупалец. Актинии, каракатицы, хрупкие и бескостные хищники морских глубин обретали нетленное воплощение в искусстве Орабоны, восставая с анатомических рисунков и таблиц, с описаний и пометок естествоиспытателей. Легкая примесь жути, - слишком уж живыми выходили эти не самые миролюбивые существа, - не мешала Джонсу искренне восхищаться ими. Ни капли воска. Ни секунды лжи.Стивен откуда-то знал, что новый повод для восторга не заставит себя ждать. Слишком тоскливые взгляды кидал Орабона на черно-белые иллюстрации к его новой книге, слишком часто Джонс украдкой слышал из-за прикрытой двери мастерской приглушенную испанскую речь – и размышления вслух, и явную ругань. Однажды будет сдернута тонкая ткань, укрывающая причудливые очертания гибкого стеклянного создания, прозрачного, нежного, с ажурным витражом гребней и плавников и с пронзительно-ясными глазами, еще лучистее и живее прежних. И Джонс не допустит, чтобы хоть единая трещинка пролегла в беззащитном хрустальном теле – ни теперь, ни спустя десятилетия. Во всем остальном загадывать было сложно и на ближайший год. Быть может, они отплывут из Ливерпуля теплым августовским днем, чтобы присоединиться к экспедиции в Южной Америке. Орабону звали туда: команда натуралистов остро нуждалась в опытном человеке, чьи анатомические модели вдобавок уже становились предметом одобрительных толков в музее. Джонс позволял авантюрному огоньку медленно и верно разгореться в своей душе – и порой разрешал себе невинное удовольствие вообразить, с какими сюжетами он возвратится из-за океана, опьяненный впечатлениями новичка под лукаво смеющимся взглядом Мануэля. Да, это вполне может быть – но спешить не стоит. Пусть пока что будет надежный приют знакомых домашних стен, ворох книг и запах крепко заваренного мате. Изящные и невесомые стеклянные силуэты, ласковые объятия в уединении спальни. И эти моменты тишины на грани встречи, шанс вглядеться в лицо человека, ради которого Джонс вновь шагнул бы в удушающий мрак музейного подвала, неважно, ждали бы там щупальца или языки пламени.И словно зная это и чувствуя на себе мягкий согревающий взгляд, Орабона улыбался.