Старое по-новому (1/1)

—?Мне кажется, ты рановато.—?Собственной персоной,?— Джон отвесил карикатурный реверанс в пол и прошел, даже не разуваясь, в светлую гостиную.Свет заливал всё огромное пространство холодными прямыми лучами, проходящими через панорамные окна без штор и карнизов. Глаза начали бы болеть с непривычки, если бы он снял любимые тёмные очки. Но чинно расхаживая по матовому деревянному полу и разглядывая каждый уголок новой квартиры друга, последнее о чем задумываешься?— неприятный для истощенного организма яркий поток фотонов. Здесь было действительно красиво: высокие потолки, голые побеленные стены, на одной из которых, правда, уже успела нарисоваться темная рамка с фотографией из тура пятилетней давности, об окончании которого даже вспоминать без стыда было невозможно, приземленный тёмно-фиолетовый диван без спинки.—?Поцелуй своего мальчика, мама, благослови на удачу… —?донесся откуда-то из-за плеча распевный голос тихо подошедшего пританцовывающего друга.Голос, как зефир и ветер песен дальних западных предков, чуть не превращающийся в бурю. Но ясно что до бури дело не дойдет, ибо повода-то нет и вовсе. Шторма не будет, будет только бриз океанического побережья, дым пусть и не бразильской вирджинии, но горьких, давно знакомых сигарет, которые когда-то тогда и прикуривались смеха ради?— на камеру покорчиться. Жильё уж новое, а вот мысли все в прошедшем времени.?Знаешь, а ведь ничего нового-то и не произошло. И не произойдёт. Ни на прошлой неделе, ни неделю спустя?Не могло оно отпустить просто так, дав жить спокойно без перманентного чувства вины. И все попытки забыть или отвлечь себя возвращали к шприцу и порванным струнам, а пустая пачка так и пролежала все эти годы на самой верхней полке платяного шкафа, заваленного разным барахлом. Хотелось лишь с глаз долой, но из сердца вон никак не получалось.—?Осветлил обстановку, осталось волосы осветлить и буду Солнцем для вас всех,?— поэтично усмехаясь, произнес Энтони, явно находящийся в приподнятом расположении духа от эйфории новой квартиры,?— Джон, ты сегодня какой-то припизднутый. Что произошло-то?—?Всё в порядке, всего лишь слегка устал,?— Кидису точно не стоило знать о хронической мигрени, незамолкающих внутренних голосах и адской ломоте в каждом суставе тела.—?Устал… —?сказано было без малейшего упрека, а лишь с беспокойством, но Фрушанте уже успел нарисовать себе картину миллиона гневных лиц,?— Так может домой пойдешь? А то сейчас народу набежит, и вообще ты тут кони двинешь.—?Да нет, я такую вечеринку не пропущу. Всё в порядке,?— повторился парень.—?Ну смотри… —?пожав плечами ответил Тони и ушел куда-то в сторону кухни.Как же трудно восстанавливать общение с некогда лучшим другом, не правда ли? Особенно, когда тебе казалось, что ты чувствовал что-то ещё тогда, много лет назад. Просто казалось, но годы спустя приходит осознание, что помутнение сие было и есть ничто иное, как уже принятая данность своих неопределённых и странных чувств, горящих последними угольками души. И всё же неловкость отсутствия ныне общих тем для беседы удручает, ведь никто ничего не забыл, да и забыть не представится возможным никогда и после. Ноги несутся вверх по лестнице с той же скоростью, что и когда-то, ведь желание увидеться не поблекло, но сознание тормозит, ибо предвещает, что все разговоры будут о погоде и самочувствии. Диалог в доме престарелых, ей богу, а ведь ему ещё и тридцати-то нет. Но ведь горит же надежда, что ты войдешь в эту новую дверь, а за порогом увидишь человека всё того же.Знакомые выразительные черты, загорелая, кажется, чуть ли не от природы кожа, всё тот же рост и знакомая застиранная футболка Ramones, но только взгляд уже не тот.Становится ясно, что он не один, кто хотел бы всё забыть и жить по-старому. Но даже сотри они память, не вышло бы?— все повзрослели и все всё поняли. Старую собаку трюкам новым не научишь, однако время берет своё что-то унося, а что-то, будто нарочно, оставляя неизгладимым шрамом на всю скоротечную жизнь.—?Чай будешь, воробьишка? —?кричит Энтони по пути из кухни в гостиную, где и оставил друга,?— Ты чего это на полу расселся… Совсем какой-то угрюмый.Пелена медленно спадала, возвращая к жизни реальной и действительной.—?Чай буду. А ещё есть хочу, умираю просто.Преодолевая потемнение в глазах от резкого подъёма с пола не без помощи протянутой кидисовской руки, Джон идет вслед за Тони на кухню и садится за круглый небольшой стол на трёх металлических ножках. Ёрзая на стуле, он наблюдал за тем, как Кидис гипнотизирует чайник, уперевшись руками в столешницу настолько сильно, что под кожей выступили яркие переплетения вен. Парню показалось, что сердце пропустило удар и он скривился от шаблонности и банальности своих мыслей. Но это было уже неважно, ибо перед ним стояла зелёная керамическая кружка, наполненная травяным чаем до самых краёв.—?Прости, из еды только алкоголь и сыр,?— пожал плечами Тони.—?Давай свой сыр,?— ухмыльнулся Фрушанте и заулыбался вслед Кидису, полезшему в поисках сыра в холодильник.Всё в миг показалось так просто, будто так было заранее написано в каком-то сценарии. Однако в предопределённость жизни верить не хотелось, а потому оставалось полагаться на собственную сдержанность и действовать по ситуации. Как долго это будет продолжаться? День? Два? Год? Узнать бы наверняка, да кто ж разберет что творится в безграничном сознании сладкоголосого парня, что занимает собой все мысли до одной. Вот стоит он с ножом над куском сыра, отмеряя, сколько нужно отрезать. А о чём думает? О недавнем путешествии вокруг земного шара, о котором наверняка будет написан не один бессмертный шедевр? О симпатичной даме, с которой был когда-то вместе? О том, как ему жалко тратить еду на такое притащившееся в его новый эдакий дворец духовной чистоты и света убожество, что грязнó ментально от прожитого ранее и что оскверняет его идеально выстроенную, продуманную до мелочей, отпролированную и вылизанную концепцию жизни с чистого листа? Конечно, что ещё мог выдать мозг человека, прошедшего фактический ад на земле, в сущность которого-то толком и не верил. Только убеждение, что ненависть к нему сильнее любых незамечаемых усердных порывов дружбы и заботы. Да и объективно (ну или как казалось ему объективно), после его не самых лицеприятных, непозволительных для персоны публичной и сценической, поступков, кто в здравом уме и без патологической пугающей одержимости будет в нём хоть каплю заинтересован? Уж точно не тот, кто был наиглавнейшей мишенью подлых перформансов и истерических представлений. Но именно этот человек сейчас заботливо корчится над плитой, откуда-то достав хлеб, и готовит лично для него, хотя нихера не обязан он этого делать.—?Готово всё, о свет очей моих,?— сказано было то ли с усмешкой, то ли серьёзно, однако вспомнить правильное понимание этой манеры речи было очень тяжело,?— нет, с тобой точно не всё нормально, зависаешь уже не первый раз, друг.Друг. Какое всё-таки важное и простое слово, что нужно говорить людям, которых действительно ценишь, о ком печёшься и волнуешься. Показатель истинной любви, верности и обоюдной привязанности. Слово опошлённое неуместным использованием малознакомыми людьми, которым внезапно что-то до смерти понадобилось от тебя. Ещё в самом раннем детстве говорила мать: ?Друг?— не тот, с кем ты один день играл в песочнице. Друг?— тот, с кем готов и пуд соли съесть?. Тогда, в четыре года, ещё не было очевидно, почему мальчик, поделившийся машинкой не друг, а просто знакомый, что такое пуд, и почему соль вообще надо есть в чистом виде. Не имея смысловой нагрузки в младенческом мозгу, эти слова всё же отпечатались клеймом где-то в подкорке. Время шло, и иногда вправду казалось, что вот они?— те друзья с кем через огонь, воду и медные трубы, но люди эти оказывались лишь знакомыми?— мимолетными и не очень, просто знакомыми. Но в последний год яркой подростковой жизни всё кардинально меняется?— встречаются на пути люди, ставшие настоящими друзьями. Тогда, конечно, он этого не понял. Не до конца понимает и сейчас, хотя медленно это осознание пробивается в голову. И лишь через некоторое время озарит мысль его, что нашел своих настоящих друзей он еще тогда, в свои безрассудные девятнадцать. Когда ссоры казались концом света, а не началом нового этапа, когда было либо всё, либо ничего.—?Остынет же,?— вторая попытка Кидиса вытащить из парня раздумий оказалась успешнее, и Джон, со спадающей со взгляда мутью, посмотрел сначала ему в глаза, потом на тарелку, протянутую любимыми руками, а затем снова в глаза, на этот раз расплываясь в дурацкой улыбке, долженствующей быть благодарностью.—?Ты не должен был. Спасибо,?— стараясь не говорить лишнего, сухо сказал Джон.—?Ещё как должен был, ешь,?— сказал парень и отчего-то помрачнел.Энтони, подперев голову сцепленными в замок кистями рук, исподлобья разглядывал друга, по-новому смотря на каждую деталь его визуального образа. И раньше казавшиеся большими грустные каштаново-зелёные глаза, теперь и вовсе выглядят огромными колодцами, поросшими дикой лозой утомления и печали. Миллион доселе незаметных веснушек, рассыпанных мелким бисером по необычному лицу. Широкий нос с аристократичной горбинкой, смотрящийся гармонично на фоне таких же ярких и размашистых черт, словно написанных почти сухой акварелью. Непривычно длинные спутанные кудри тёмных волос, которые он так очаровательно нелепо пытается убрать за ухо чтоб не мешались, но они строптиво спадают на лицо, раздражая обладателя и забавляя наблюдателя. Поразмыслить время точно есть.Жуя приготовленный бутерброд и мысленно боготворя кулинарные таланты Кидиса, гитарист озирался вокруг, старательно избегая взглядов на Тони.Стена.Часы.Холодильник.Магнитик.Плита.Чайник.Полка.Энтони Кидис.Нет-нет, давай заново.Стена, часы, холодильник… С едой было покончено. Джон встал, пошатнувшись от того, что запутался в развязанных шнурках собственных кед, и медленно подошел к раковине. Вымыл руки, вытер полотенцем, сел обратно. Всё просто.Снова начавшиеся взгляды по всей комнате прерывает нечто, чего ожидать никак было нельзя. Его руку сжимают две горячие ладошки и держат не ослабляя хвата. Глаза невольно перемещаются, и он видит, что Тони держит его за руку, переплетая их пальцы. Все тело моментально парализует, и он бы не выдернул конечность, даже если бы захотел. Но он не хотел. Ощущение руки, совершенно не чужой, а родной, от которой просто отвык, убивало и давало жизнь одновременно. Это не казалось такой уж надобностью, жил ведь как-то и без такого, но всё познается в сравнении, становится очевидна былая, нынешняя и бесконечная необходимость в этом простом тактильном жесте, мысль пугает и восторгает сознание одновременно. Хотя даже не мысль?— чувство, порыв, эмоция. Глаза встречаются с кидисовыми и ловят тот взгляд, которого точно также не хватало. Тепло, забота, доброта?— всё читалось в выражении его лица, и даже слова не были нужны, чтобы передать сочувственный импульс. Но Энтони заговорил. Шёпотом, будто бы кто-то мог его услышать, но Джон разобрал каждое суетливо и тихо сказанное слово.—?Ты знаешь… Нет. Не так,?— волнение нависло грозовой тучей, вздымая температуру в помещении до предельно возможной,?— Я скучал. Я был дураком. Дураком, придурком, идиотом, уродом?— называй как хочешь.Внутри Фрушанте всё переворачивалось вверх дном, вставало на место, а затем снова уходило наперекосяк. Нервные окончания словно рассыпались по каждому участку тела и танцевали безумное танго блуждающих огней. Кожа деревянела, становилась жидким раскалённым металлом, льдом Арктики и шипами роз, билась как фарфор древнейшей китайской вазы и склеивалась как по мановению волшебной палочки. Хотелось стать невидимым, кричать, плакать, молчать?— всё сразу. Но более всего хотелось смотреть в эти бездонные карие глаза. Смотреть и топиться, самовольно обрекать себя на смерть от удушения и наслаждаться терзаниями и звоном струн души. А на лице лишь одно выражение внешнего усталого безразличия, смешанного с безграничным шоком, волнением и тревогой.—?Самое главное, это то, что я был трусом. Я мог тебя лишиться, но ты здесь. Больше я такой ошибки не допущу. Ты, конечно, уже знаешь эту историю. Джон, я… —?закончить ему не дал раздавшийся громкий звонок в дверь.Кидис вскочил, как ошпаренный, выдернув руку и трясясь всем телом.—?Нет, не могу, не сейчас, я должен, должен… —?и побежал открывать дверь внезапно пришедшим на новоселье знакомым, даже не закончив фразы.—?Какую историю? Подожди!Джон так и остался сидеть на кухне, поставив ноги на стул и медленно обняв колени, держался уже за свою руку, давя слёзы.Перемены в друге были слишком явными, как бы он очевидно не пытался их скрыть. Мутное ощущение сломленности человека, уже, казалось бы, прочитанного от корки до корки, и каждая строка чьего характера выучена, как говорится, ?хоть среди ночи разбуди?— расскажет?. Всё будто совсем не то?— новое завернули в привычное и пытаются продать под тем же видом, только цена стала выше, с годами-то процентик затрат сил на общение набежал, и Джон не был уверен, хватит ли ему этой валюты, чтобы погасить этот долг, в первую очередь, перед самим собой. Может не хватить ресурсов и у Энтони, да кто ж знает. Вдруг наскребут вдвоём и смогут купить себе одно общее счастье на двоих? Не зря же он мямлил что-то на языке, ведомом лишь душевнобольным и аквариумным рыбкам. Смешно.Утерев и без того сухое лицо ладонями, он поднялся со стула и вышел как ни в чем не бывало в прихожую здороваться с прибывшими.