J'espère...Moi non plus. (2/2)

Как легко догадаться, после окончания школы я уехал из родительского дома, так как отношения были крайне напряжёнными - так говорил отец. Ну чего ещё можно было ожидать от человека, который назвал меня в честь своего хобби? Отец коллекционировал холодное оружие и потому нарёк меня Дирком. Я бы мог, наверное, чувствовать… пожалуй, обиду. Но не чувствовал.

Я поселился в небольшой квартирке на окраине. Коллеги говорили, что это непрестижно, что квартиру иначе как клоповник и не назвать, но я ведь не умел чувствовать брезгливость, а потому жил там и был… э-э-э… ну, в книгах в таких случаях пишут, что герой доволен жизнью.Прошло некоторое время, моё размеренное существование было нарушено гонениями на магглорождённых. Я был грязнокровкой (совершенно не обижаясь на это обидное, по мнению других магов, слово), а потому попал между молотом и наковальней.

Мне удалось сбежать от Долиша, сопровождавшего меня в Азкабан. Мною двигал, пожалуй, инстинкт самосохранения. Я отношусь к инстинктам настолько положительно, насколько вообще могу – это не совсем эмоция, но и не чистая мысль. Некий симбиоз, который немного приближает меня к общей массе людей.

Я прибился к компании, в которой, кроме меня, было двое гоблинов – Горнук и Грипхук, и двое людей – знакомый мне по Министерству Тед Тонкс и мальчик по имени Дин Томас.

Все мы не устраивали новое правительство, потому скрывались.Дин часто заводил разговоры о том, что Тот-Кого-Нельзя-Называть будет побеждён. Я пытался представить себя на месте мальчишки – пытался представить себя совсем юным, до смерти напуганным и отчаянно надеющимся. Разумеется, у меня ничего не получалось, а потому я пытался донести до него простую мысль: нет смысла надеяться.

Что вообще за чувство такое – надежда? Оно безрассудно и фальшиво. Ты надеешься, что случится чудо, но, стоит взглянуть правде в глаза, становится ясно – чудес не бывает. Я слишком часто видел, как ломались те, кто надеялся, потому что надежды обращаются в пыль.

Дин не желал слушать, а Тед осуждал меня. - Не говори так, Дирк, надежда есть всегда – она умирает последней. - Вместе с тем, кто надеется, - парировал я. – Надо не надеяться, а действовать. - Мы не можем сейчас действовать. - И ты предлагаешь заменять это суррогатом веры? - Дин – всего лишь мальчишка, - понизив голос, чтобы Томас не услышал, отвечал мне Тонкс. – Он сейчас должен собирать свою гаражную группу, водить девчонку на свидания, готовиться к экзаменам, а не скрываться в лесах, каждую секунду рискуя умереть. Не отнимай у него то, что делает его хоть немного счастливее. - Но ведь лгать – нехорошо? - Это не ложь. Мы просто должны дать ему выбор. Парень хочет надеяться – видит бог, это единственное, что нам остаётся.

Я был категорически не согласен, но отступал, просто потому, что не видел смысла доказывать свою правоту.Когда егеря настигли нас, я впервые испытал нечто, похожее на чувство, на эмоцию – я завидовал Дину Томасу. Отчаянно завидовал его надежде.Мы стояли спиной к спине в тесном кольце ?охотников за головами?, и он повторял: - Надежда ещё есть, мы обязательно спасёмся, слышите?

И тут я почувствовал новое чувство – о, да, определённо, во мне разгоралась та же сумасшедшая, безнадёжная, отчаянная надежда, что и у Дина.

Каждой клеткой тела я чувствовал. И это ощущение будоражило меня своей новизной и неизведанностью. Я наслаждался надеждой, наслаждался страхом, наслаждался обречённостью. В тот момент во мне словно прорвало эмоциональную плотину, упорно таящую мои чувства все тридцать семь лет, которые я провёл на этой земле. Я чувствовал оглушающе много, сильно, глубоко, безумно, правдиво. Вот тогда я, наконец, почувствовал себя человеком.

Я знал, что мне не удастся спастись. Нет, не знал. Чувствовал. Но помочь мальчишке сделать его надежду ненапрасной я мог.

Возможно, мне просто надо было оказаться лицом к лицу со смертью, чтобы впервые почувствовать жизнь? В любом случае, это стоило того, чтобы умереть.