Эта пьяная мгхазь. Часть 1 (2/2)

Я смело шагаю навстречу сегодняшнему неизбежному кровопролитию. Я только надеюсь, что невинный ребенок не станет одной из жертв сегодняшней кровавой бойни. Я прикончу этого жиробаса, терроризирующего наш и без того неблагополучный город, погрязший в болоте неконтролируемой преступности и коррупции. Я привычным жестом крутого полицейского из американского сериала (а вовсе не того, что шел по НТВ) достаю ствол из-за ремня брюк и морально готовлюсь к встрече с родственничком сенатора. Мы уже встречались с этим пренеприятнейшим типом ранее, но всякий раз он выскальзывал из-под ответственности, как муха из-под мухобойки – конечно, с таким-то старшим братом. Но сегодня я пришел сюда специально, чтобы избавить мир от этой мрази.Я слышу голоса за углом здания и ловко прячусь за большим деревянным ящиком. Моя черная одежда очень помогает мне быть малозаметным и в то же время выглядеть элегантно и символично – сегодня я пришел на похороны. На твои похороны, Хован.Я выглядываю из-за угла своего укрытия, и вижу двух прихвостней сенатора: один чуть повыше, с жутким тяжелым взглядом, а второй -с дурацкими белыми линзами в глазах, делающими его взгляд не менее жутковатым. Я знаю этих двоих очень хорошо – это телохранители Перфоратора – главы нашего города -страдающие неуемным красноречием. И сейчас эти два придурка как раз поглощены своим диалогом, что только мне на руку.

- Я хочу сказать вам, глубокоуважаемый Гарри, что данное транспортное средство принадлежит сенатору, а вы имели такую неосторожность нанести ему эти повреждения в виде царапин и пробитого колеса. Можете ли вы в полной мере отдавать себе отчет в том, что сенатор продырявит нас точно так же, если ранее это не сделает его брат? Что вы прикажете теперь делать? – вопрошает линзоглазый идиот, возмущенно глядя на своего напарника.- Дорогой, Антон, мне кажется, нам не стоит предаваться панике раньше времени. И еще я попросил бы вас быть объективным и не сваливать всю вину на меня, ведь это вы, своими попытками совершить оральный акт гомосексуализма, помешали мне держать руль ровно. А ведь я вас настоятельно просил, не совершать подобных действий, когда я веду машину. И, прошу заметить, у нас есть возможность исправить последствия этого досадного происшествия, доставив данное транспортное средство на тросе в СТО к Джарахову – при помощи поимки попутки.Я решаю не дожидаться, пока тип, которого зовут Антон, ответит своему другу, и, схватив очень кстати валяющуюся на земле доску, выскакиваю из своего укрытия. Телохранители явно удивляются моему внезапному (а-ля Зорро) появлению, да так сильно, что я успеваю вырубить того, что повыше мощнейшим ударом деревяшки по лицу. Здоровяк падает на землю и остается там лежать – ему же лучше.Линзоглазый уже было тянется за стволом, но я молниеносен и точен, как никогда, и вот уже он, впечатавшись спиной в мусорный бак, оседает на землю. Какие-то хлипкие телохранители у Перфоратора, не смотря на их внушительный вид. Я решаю не убивать этих двоих – слишком большое количество трупов ни кчему хорошему не приведет, все-таки это люди главы города. Пока что все идет, как надо. Я отшвыриваю ненужную доску в сторону, поправляю воротник своей брутальной черной рубашки и ловко взлетаю по ступенькам, ведущим к входу на склад: очевидно, что сукин сын Хованский там.

Я не прислушиваюсь к происходящему за дверью, но мне кажется, что оттуда доносятся приглушенные крики. Не медля больше ни секунды, я с размаху выбиваю плечом дверь и влетаю в темное помещение.

Так и есть, он здесь, и Глеб Миронов, слава богам, в которых я никогда не верил, тоже здесь. Он истерично плачет, дергаясь на стуле в безуспешных попытках освободиться, стул ходит ходуном, а Хован склонился над несчастным парнишкой и копошится у него в штанах. Так это что получается, правда, что он хуесос?

- Юрий, отойди от мальчика, мразь! – ору я во все горло: я не выговариваю букву ?Р?, поэтому вместо ?мразь? и ?Юрий? звучит ?мгхазь? и ?Юий?, но меня это не смущает.Он не слушается, а я не повторяю два раза: пуля из моего револьвера пробивает ему плечо. Хованский валится на пол, зажимая рану ладонью другой руки, кровь сочится между его пальцев. Да, этот парень, младший брат сенатора, многим кажется милыми, даже, можно сказать, приторным, словно мишка Барни с шоколадной начинкой, но я-то знаю, что там за начинка на самом деле. И сейчас я более чем намерен распотрошить его дерьмовое шоколадное нутро. Я целюсь в жирдяя, ожидая хотя бы малейшего лишнегодвижения, чтобы превратить его в очень дырявый гондон. Хованский стонет от боли, развалившись на полу и глядя на меня даже как-то обиженно и непонимающе: как будто он ребенок, которого зло разыграли на День Рождения. Я даже думаю, что не буду спускать в него всю обойму и, возможно, оставлю в живых, если он не будет рыпаться и сдастся полиции. Но Хованский каким-то чудом опережает меня: он с непередаваемой скоростью вытаскивает пистолет из-за резинки своих треников инаправляет дуло на связанного парнишку.- Одно движение, и у пидора в голове прибавится еще одна дырка, - предупреждает Хован, бешено скалясь, а я вижу, как из уголка его губ капает слюна: бешенный уебанский пес. – Стой, где стоишь, Ларин. Брось ствол, гнида, и отойди назад.Мне приходится подчиниться. Я медленно опускаю револьвер на цементный пол и послушно делаю пару шагов назад. Меня всего трясет от нервов, но я пытаюсь держаться, я должен спасти Глеба любой ценой, пусть это даже будет последнее, что я сделаю в этой жизни.

- Дальше! – орет Хован, тряся пистолетом, и я отхожу к противоположной стене, не разрывая зрительного контакта с этой мразью.

Я вижу, как его руки трясутся – пьяная мерзкая скотина. Но он быстро и довольно ловко распутывает узлы на руках и ногах парнишки, и, сгребая в охапку ворот его кофты, тащит слабо сопротивляющееся тело за собой, к выходу, при этом вдавливая пистолетное дуло ему в висок.

Я вижу отчаяние и ужас в глазах Глеба, а еще – надежду. Он верит, что ямогу его спасти, и я не могуподвести этого мальчика. Я смотрю, как Хован пятится к выходу, продолжая удерживать парня, перехватив его за горло сгибом локтя, едва не душа. Несмотря на плохое освещение, я вижу на щеке Глеба засохшие подтеки крови, вижу его дрожащие губы и расстегнутую ширинку, где тоже есть пятна крови – ублюдок Хован, он только начал, я успел почти вовремя, но мое сердце больно сжалось от осознания того, что пришлось и все еще приходится переживать невинному мальчику.

Пока я в немом бессилии кусаю губы, Хован скрывается за дверью.Понимая, что мой последний шанс плавно растворяется в воздухе, я больше не теряю ни секунды, хватаю револьвер и выскакиваю на улицу следом за алкашом-психопатом. Бухой Хованский не дошел своим отпитым мозгом до того, чтобы забрать у меня оружие, и, тем самым, подписал себе смертный приговор сегодняшней ночью. Ты сдохнешь сегодня, хуесос, я тебе обещаю это!

Я выскакиваю из двери склада, перепрыгивая сразу через все ступеньки, ловко приземляясь на асфальт и даже не свернув себе шею. Но жирная мразь невероятно быстра, когда ей это нужно, и уже скрылась за поворотом. Хорошо, что эти два идиота ухитрились продырявитьколеса его тачки, оказав неоценимую помощь в выполнении моей миссии, а то этот бой был бы проигран почти без боя.И тут меня накрывает. Нейробиолог предупреждал, что это будет происходить, а целительного порошка с собой нету, чтобы убрать неумолимо придавливающую меня к земле могильную плиту черной депрессии. Я останавливаюсь, как вкопанный, а затем опускаюсь на колени, на грязную землю, прямо в лужу, хватаюсь за голову, меня выворачивает от ощущения беспросветной безнадеги. Я лишен возможности двинуться с места, депрессия сковывает меня по рукам и ногам, я не могу пошевелиться, не могу думать адекватно. Мне нужно срочно понюхать кокаин или скушать чудесную таблетку, но, как на зло, колеса остались в бардачке кадиллака. Я в ярости бью ладонью по земле и пытаюсь собрать ошметки воли. С великим трудом превозмогая дикое желание лечь на землю, свернуться и так лежать до скончания века, я ползу за угол склада. Я справлюсь, я обязан. Чтобы хоть как-то привести себя в чувство, я отвешиваю своей бледной физиономии оплеуху, а затем еще одну. Соберись, Ларин! Я доползаю до угла постройки и вижу, как гребанный жирный псих тащит за собой Глеба, будто тряпичную куклу, но останавливается, поняв, что зашел в тупик – впереди бревенчатый пирс. Пространство освещено лишь одним фонарем, остальные разбиты, но мне все прекрасно видно. Я вижу, как Хован в панике озирается по сторонам, понимая, что попал в западню. Да, это мой шанс: я стреляю прямо в его башку, однако пуля снова вонзается в плечо – иногда глазомер меня подводит. Хован орет и выпускает шкирку Глеба из своих рук, а я снова стреляю в этого ублюдка с четким намерением превратить его вдуршлаг.

Я кое-как поднимаюсь на ноги, хотя ебанный дисбаланс серотонина буквально уламывает меня лечь и полежать еще, и может даже поплакать. Но вместо того, чтобы поддаться искушению, я смахиваю подступившие к глазам слезы и снова стреляю в Хованского, на этот раз, попадая куда-то в левую часть его груди. Я надеюсь, что прострелил ему самый важный орган, если он там вообще был, и собираюсь сделать то же самое с другим его важным органом, находящимся пониже. Хован прижимает руку к грудной клетке, и со словами ?это был удар в самое сердце, Дима?, медленно оседает на землю, а я ощущаю, как дикая боль стреляет под правой лопаткой, а затем чуть ниже. Я придушенно вскрикиваю, и меня ведет в сторону, я почти падаю, но успеваю схватиться за деревянный столбик ограждения пирса.

- Брось оружие, Дима, - слышу я за спиной спокойный голос Мэддисона. – По-хорошему ведь прошу.Как же я не догадался, что Хованский и Илья могут быть заодно. Я скалюсь в вымученной улыбке, но продолжаю упрямо держаться на ногах. Вдобавок к ужасной боли, я ощущаю непреодолимое желание порыдать, поесть и срочно раскритиковать что-нибудь, записав это на камеру – что за хуйня происходит? Я наблюдаю, как Глеб испуганно жмется к одному из ограждений, притянув к себе колени и судорожно обхватив их руками. Он трясется, он в шоке, но я несказанно рад, что смог спасти его.

- А тебе нравится стрелять в спину напарникам, да? - отвечаю я Илье, но не бросаю ствол, и в следующую секунду меня дергает в сторону от новой пули, застрявшей где-то под ребрами. – Решил меня расстрелять ради пьяной сенаторской мрази и спасения своей жопы? – хриплю я и все же падаю на землю, пистолет выскальзывает из моих ватных пальцев, в голове шумит.

- Во-первых, ты мне уже не напарник, твой рабочий день закончен. А во-вторых, я тебя предупреждал как напарник напарника, Ларин, но ты сам виноват, - Мэддисон подходит и поднимает с земли мое табельное оружие, а затем кладет его в пакет – это улика. – Я тебе говорил, езжай домой, закончи этот день без проблем, в приятной компании привычных для тебя вещей, но ты же герой, блядь, - он хмыкает. – Ради чего, Дим? Это Город Грехов. Одним преступлением больше, одним меньше – не суть. Ты спас одного мальчика и подстрелил одного маньяка -заметь, не просто маньяка, а ближайшего родственника Перфоратора - но завтра десятью другими психопатами будут выпотрошены еще десять таких вот мальчиков. Может, стоило думать о своей шкуре и не лезть не в свои дела?Идиот.

Мэддисон досадливо цокает языком, подбирая заодно и ствол Хованского, чтобы я, не дай бог, не вогнал контрольный в этого ублюдка, если он еще жив, конечно. Но я бы и не смог совершить столь активные действия при всем желании.Через пару минут я услышал, как отъезжает машина Ильи. Я с трудом переворачиваюсь на спину, прислоняясь к деревянной поверхности столба. Как же больно, черт.

Вот и закончился последний час моей последней рабочей ночи на этой земле. Да, я сыграл свою последнюю партию, и я-таки смог что-то изменить в этой грязной игре, поэтому, не смотря на стремительно падающий уровень некоторых нейромедиаторов, я все еще могу кое-как улыбаться. Могу, потому что вижу Глеба, хоть слезы и мешают четко рассмотреть его лицо. Он опускает на колени перед моим изрешеченным долбанным Мэддисоном телом, и я вижу, что по его щекам тоже катятся слезы, превращая запекшиеся пятна крови в розоватые подтеки.(Врубается трек Placebo – ? Begin The End?, грустненький).- Не плачь… пожалуйста, - я произношу это с трудом, невероятно сложно говорить, когда в тебе застряли сразу несколько свинцовых пчел.

Я бы хотел протянуть руку и вытереть мокрое лицо мальчика, но это уже выше моих сил, поэтому я просто смотрю на него с нежностью, слегка улыбаясь, надеясь, что моя улыбка не слишком напоминает гримасу боли в этот момент.

Глеб придвигается ко мне и обнимает за шею. Я ощущаю, как его тело содрогается от рыданий и жалею, что не имею возможности обнять его в ответ, погладить по тощей спине, чтобы успокоить. Подросток судорожно всхлипывает, его глаза прозрачные от слез – у него очень красивые глаза, я рад, что все заканчивается именно так, не смотря ни на что. Мне хочется дотронуться до светлых длинных волос Глеба, потрепать его по голове, сказать, что все будет хорошо. Может быть, спросить у парня, есть ли у него с собой хотя бы ЛСД? Но мне слишком сложно разговаривать и я забиваю на эту идею – что ж, помру с незамутненным сознанием. Глеб Миронов сворачивается клубком у моих ног, кладет голову мне на колени. Я отмечаю краем сознания, что у него поранены запястья – это выглядит так трогательно, мне хочется перевязать его руки бинтом. Я плохо соображаю, и на меня наваливается непреодолимое желание спать, веки тяжелеют и опускаются против моей воли. Я слышу приближающийся вой полицейских сирен и прекращаю улыбаться, мое лицо приобретает, должно быть, умиротворенное выражение: депрессивный, одинокий, серый, скучный полицеский умирает, а молодой ангелоподобный парень остается жить – это честный обмен.