Эта пьяная мгхазь. Часть 1 (1/2)
6 лет назад до событий из пролога(Играет какой-то трек Плацебо, например, ?Been Smoking Too Long?.)Мой черный похоронный кадиллак несется по пустой ночной дороге, разрезая пространство перед собой. Я думаю о том, что это мой последний час последнего дня на последней работе в моей жизни. Ранний уход в отставку – это вовсе не моя идея: нейробиолог настаивал. Мои нейромедиаторы барахлят, и, не смотря на все эффективные средства, насоветованные мне нейробилогом, я все больше погружаюсь в пучину депрессии. Я смотрю на свой блестящий полицейский жетон и жалею, что мне придется с ним распрощаться, как и с долгими годами службы, за которые я успел повидать много слез, крови, ужасов, поражений и побед. Я думаю о моей холостяцкой квартире, о жареной брокколи, одиноко лежащей на сковородке, и об остатках белого порошка в верхнем ящике письменного стола. И я думаю об одном деле, которое я не закончил: где-то тут должен быть подросток, страдающий в руках психопата. Этот час может оказаться для меня последним часом моей последней ночи на этой земле – как повезет – и я хорошо понимаю это.
Я подъехал к месту назначения – огромная площадка, забитая складскими помещениями, примыкающая к порту. Кругом преимущественно темень: почти все фонари разбиты – неблагополучный райончик. Я плавно давлю ногой на тормоз, и кадиллак послушно останавливается у обочины.Я прекрасно натренировал зоркость за долгие годы службы в полиции города, поэтому мгновенно замечаю, что меня встречают: молчаливая фигура замерла в темноте под одним из расквашенных вдребезги фонарей. Это Мэддисон, я узнаю его с первой попытки – все-таки столько лет бок-о-бок. Какого черта он тут забыл? Я выхожу из машины, с силой хлопая дверью.
- Я тебя туда не пущу, Ларин, - Мэддисон отделяется от фонарного столба и вцепляется пальцами мне в предплечье, сминая идеально отглаженный рукав моего черного пиджака.- Отъебись,- я раздраженно вырываю руку из его хватки.
– Ты мой напарник, Дима! Ты и меня потопишь, а я все-таки твой друг! – не сдается Мэддисон, следуя за мной к входу на склады. – Мне это не нравится. Подумай, Дим! Ты не сможешь справиться в одиночку, нужно вызвать подкрепление.Я замедляю свой решительный шаг, сжимаю кулаки, пытаясь совладать со злобой, поднимающейся удушливойволной, и слышу скрежет своих зубов. Я разворачиваюсь к Илье и прожигаю его своими не очень приятными, глубокопосаженными ?зырками?, но на него это не действует. Он смотрит на меня, и я вижу в его глазахнадежду на то, что ему удалось переубедить своего, обычно покладистого, напарника.- Послушай, Илья, - я стараюсь держать себя в руках, цежу слова, почти не разлепляя губ. – Пока мы здесь ведем этот бессмысленный диалог, там, в какой-то сотне метров от нас, возможно, плачет жертва этого долбанного психа – жертва №4 – Глеб Миронов, 14 лет . Чокнутый извращенец сначала изнасилует его, а потом покромсает на куски или еще что похуже, а затем приготовит из его останков шаурму. А мы с тобой все это время будем спокойно сидеть и ждать, пока он наиграется в свои кровавые игрушки. Будем ждать прибытия подкрепления, а психованный жирдяй, тем временем, успеет свалить к своему брату сенатору. Так ты предлагаешь действовать, да? – я гневно сверлю взглядом своего напарника, пытаясь добавить этим убедительности сказанному.
- Дима, просто подумай… - бубнит Мэддисон, теребя край своего свитера. – Тебя дома ждет приятная компания увеселительных веществ, уютной комнатки и компьютера, а ты сейчас хочешь взять и всего этого лишиться? Ведь если ты туда пойдешь – это будет кровавая ночь, которая сам знаешь, чем может закончиться. Прошу тебя, подумай, переоцени ценности!Я с некоторым сожалением смотрю на Илью и киваю в ответ на его речь. Что ж, словесное убеждение, видимо, и правда, не мой конек.
- Знаешь, ты прав, - я растягиваю губы в подобие улыбки. – Ты вечно вроде как прав, имеешь большой опыт службы, ты молодец, - он облегченно улыбается в ответ, решив, что смог переубедить меня. – Но сейчас мне насрать на твою ?правоту?, - мой кулак четко врезается в не успевшее стать удивленным лицо Ильи, отчего он валится на землю и, метко приложившись головой о каменный бордюр, отключается.Я потираю ушибленный кулак ладонью другой руки: у него что рожа из камня?? Я смахиваю невидимую пыль с моего черного траурного одеяния. Ну что ж, прекрасный способ похоронить дружбу с напарником и, заодно, похоронить давно перешедшего все границы маньяка-алкаша. Не зря же я сегодня оделся во все черное.
Я решительно разворачиваюсь и иду по направлению к складам. Глеб Миронов, 14 лет: кто знает, может быть, он уже мертв и даже запакован в лаваш?..***(Где-то на заднем фоне негромко играет песня КиШ ?Ели мясо мужики?).Под потолком болтается одинокая тусклая лампочка, освещающая лишь небольшое пространство в центре складского помещения. Среди ящиков и коробок, в этом освещенном квадрате, стоит офисный стул, на котором сидит хрупкая светловолосая девушка в странной мешковатой одежде. Ее рот надежно заклеен несколькими слоями лейкопластыря, тонкие запястья туго стянуты за спиной бельевой веревкой из магазина Fix-price и зафиксированы за спинкой стула, а ноги примотаны к металлическим ножкам. Девушка ерзает задом по сидению и изо всех сил пытается освободиться, но, понятное дело, ничего не получается, стул жалобно скрипит и грозится вот-вот перевернуться. Веревка до крови натерла руки. Девушка пытается закричать, но из заклеенного рта выходит только сдавленное мычание.- Не бойся меня, детка, я добрый, - раздается мягкий голос с легкой шепелявостью, и от противоположной стены, находящейся в тени, отделяется темная фигура мужчины.Он медленно приближается к обездвиженной, дрожащей от ужаса, девушке, с интересом разглядывая ее лицо. На мужике надеты спортивные штаны, мешковатая клетчатая рубашка, домашние тапки, а образ дополняет странная прическа в стиле ?взрыв на макаронной фабрике?. Его глаза нездорово светятся, будто глаза дьвола, от предвкушения скорой расправы над беззащитной жертвой. Он стоит напротив трясущейся блондинки, покачиваясь с носка на пятку, и время от времени отпивая что-то из пластикового стаканчика – пиво или чай? Судя по слегка поплывшему взгляду – все же первое.- Тшшш, - мужчина легонько проводит костяшками пальцев по нежной щеке девушки. – Будет больно, но тебе понравится, - обаятельная улыбка обнажает блестящую от слюны полоску зубов, а пухлые пальцы с садистским наслаждением срывают лейкопластырь, сдирая в кровь кожу на нежных губах юной девы.Если бы кто-то встретил этого человека в обычной обстановке, то ни за что бы не подумал о нем плохо. Наоборот, его можно было принять за милого, обаятельного и веселого парня, не способного кого-то обидеть всерьез. Он больше походил на существенно увеличенную копию плюшевого медвежонка. Никто бы и не догадался, что этот милейший человек – психованный маньяк, алкоголик-социопат, активный мясоед-каннибал и сексуальный извращенец. Это был ни кто иной, как хорошо известный всему городу, брат сенатора – Юрий Хованский, или, как он сам любил себя называть, просто Хован. Именно за счет своего высокого статуса, он мог творить любые извращенные преступления, которые только взбрели бы в его кудрявую, изредка помытую голову и оставаться безнаказанным.
Для начала, Хован решает как следует полапать свою сегодняшнюю жертву, сполна насладиться ее безысходным ужасом перед неизбежностью насилия и смерти. Мерзко ухмыляясь, он лезет рукой под безразмерную кофту, скрывающую хрупкую девичью фигурку, и обнаруживает, что у жертвы нулевой размер груди. Девушка лишь тихо всхлипывает в ответ на грубые прикосновения липких ручонок маньяка, не осмеливаясь закричать. Как и многие маньяки, Хован сочетал в себе такие качества, как сентиментальность и жалостливость -с одной стороны и беспросветную жестокость и пофигизм – со всех других сторон. Ему стало очень жаль бедную девушку, которая, дожив до 14 лет, так и не познала радости наличия груди третьего размера и уже не познает никогда. Он даже подумал, что стоило бы ее утешить.
- Ну не плачь, а? - Хован с расстроенным лицом допивает остатки пива, и, скомкав хрупкий пластик, швыряет стаканчик в сторону.
Он присаживается на корточки перед жертвой, глядя прямо в полные ужаса заплаканныесветлые глаза. Его рука тянется к ширинке на джинсах девушки и, преодолев сопротивление металлической собачки замка, бесцеремонно проникает под одежду.- Что-о-о за хуйня-я?! – Хован выпучивает глаза и в ужасе отдергивает руку. – Это же хуй! -в догонку он произносит несколько замысловатых непечатных выражений, таращась на свою жертву.- Вообще-то, я парень, дядя, - жертва позволяет себе нагло усмехнуться, хотя смотрит на мучителя заплаканными глазами, а из ее носа текут сопли.
Хован шокирован и на несколько минут дезориентирован наличием у своей жертвы члена. Он вскакивает на ноги и хватает блондина за волосы, с силой оттягивая его башку назад.
- Ах ты, маленький пидор, я быстро исправлю твою половую принадлежность, - он выхватывает из кармана кредитку и ловким движением трансформирует ее в острый ножик. – Ты почему выглядишь, как баба? – в бешенстве вращая глазами, Хован подносит лезвие к щеке парня и с силой надавливает на рукоятку, погружая кончик ножа в белую плоть.
Хованский не гей, поэтому его так расстроило, что возникли обстоятельства, существенно уменьшающие возможность секса перед намеченным кровопролитием, а без хорошего секса не получится качественного убийства. Ну, не трахать же парня в зад, честное слово… хотя-я.
Хован с сомнением смотрит на тщедушного подростка, на его испуганное лицо, на то, как по бледной щеке тонкой струйкой стекает кровь, пачкая шею и воротник безразмерной толстовки. Хован смотрит на пухлые, какие-то девчачьи губы, содранные в кровь, и в голову начинают приходить мысли о том, что, может, не так уж все плохо? Ведь можно закрыть глаза на отсутствие груди и, в противовес этому, наличие внушительного члена (больше, чем у самого Хована). Можно было сконцентрироваться на положительных моментах, ведь, если не копаться у парня в трусах, то внешне он очень походил на девушку. Ховану пришла идея поиметь его в рот, раз уж классического секса не выйдет, но, для начала, произвести кастрацию жертвы: так будет веселее, трахать истекающую кровью тушку.
Лицо маньяка озаряет мерзкая сальная ухмылка, а несчастного светловолосого парня прошибает холодный пот от этой гримасы и ненормального блеска в глазах Хована. Подросток беспомощно дергается и умоляет не трогать его.
- Пожалуйста! Дядя маньяк, не надо! Я все сделаю, что хотите, только не убивайте меня, - сорванным голосом шепчет парень, а из его покрасневших глаз непрекращающимся ручьем льются слезы. – Отпустите меня, пожалуйста! Я никому не скажу!- Конечно, не скажешь, - Хован противно хихикает, умиляясь такой наивности. – Не скажешь, потому что я отрежу твой хуй и запихну его тебе в рот! Ой нет, сначала я запихну в тебя свой хуй, а потом уже твой, а потом… Ну, впрочем, сам все увидишь: глаза я тебе вырежу в самом конце, - Хован облизывает губы, предвкушая предстоящую кровавую кухню.
Маньяк снова опускается на корточки перед парнем и делает первый глубокий надрез, понимая, что процесс немного затянется, так как нож-кредитка подходит не для любых целей.
Глеб – а так звали парня – орет во весь голос, больше от ужаса, чем от боли, и снова начинает бешено дергаться в путах, в отчаянных попытках вырваться, но Хованский лишь советует истеричной жертве не дергаться слишком сильно, а то срез получится неровным, а когда неровно – это некрасиво.***