Алёна Ивановна (1/1)

Хорошенькая девушка кокетливо улыбнулась, скромно затенив ресницами отнюдь не скромный взгляд. Её звали Неля.– Да сколько себя помню, – засмеялась она. – И лавочки уже поменяли, а Алёна Ивановна сидит и сидит.– Ох уж этот комитет по защите нравственности, – Давид понимающе покачал головой. – Наверное, и в каменном веке сидели у порога пещеры старушки и обсуждали, кто какого мамонта притащил, да кто с чьей женой в папоротники бегал.– И не говорите, – подхватила девушка, и, судя по проступившему румянцу, к ?комитету? у неё были свои счёты. – Как сквозь строй проходишь. И юбку померить успеют, не дай бог выше щиколоток, и всех кавалеров пересчитать, и родителей обсудить, кто там у них в роду алкоголик. – Давид с одобрением отметил, что девочка довольно образованная, может, даже читала сверх школьной программы. Имеет смысл закрепить случайное знакомство. – И спина потом чешется.Она смешно передёрнула лопатками, так, что немедленно захотелось погладить по спинке, но Давид понимал – рано.– А Алёна Ивановна – точно что из каменного века, – продолжала девочка, ободрённая его сочувствием. – Мама говорила, что и в её молодости она тут сидела.– Так сколько же ей лет? – почти натурально удивился Давид.– Да кто же знает? – Девушка пожала плечами. – Восемьдесят, наверное. Или больше.Ну да, для неё что шестьдесят, что восемьдесят – всё одно глубокая старость. Зова эта малышка всё равно не слышит, смертным не дано.Давид ещё немного с ней потрепался, деликатно и в меру загадочно, взял номерок телефона с прицелом на будущее (только не спешить, ради всего святого, по виду неясно, закончила ли она хоть школу) и проводил к подъезду. Перед старухой он всё равно засветился, чего уж, и стоило подчеркнуть миролюбивые намеренья. Давид знал, что выглядит вполне… не то чтобы тюхой, но располагающе. Как студент, ага. Не ботаник, но и не хулиган. Как раз такой милый, в меру шкодливый еврейский паренёк, который любит маму и лет через пять-десять обещает стать хорошим семьянином. Если ничего плохого не случится, конечно. И кому интересно доискиваться, что плохое случилось в сорок втором, в парке того самого университета, где он действительно учился на биолога.Старуха стучала спицами, не сбиваясь с ритма, одновременно успевая точить лясы с кумушками-соседушками, но быстрый острый взгляд говорил: всё замечено и учтено.Самым разумным было бы сейчас развернуться и уйти. Но… держась от своих подальше, Давид скучал. Иногда. Общество людей было ему приятно, но иногда хотелось просто поболтать с тем, кто не скажет: ?Да врёшь, не можешь ты этого помнить, тебе двадцать два от силы?. И не надо будет сбивчиво выкручиваться насчёт любви к истории и бла-бла-бла. Но душевная беседа с Бессмертным могла плавно – или внезапно – перейти в поединок, а поединков Давид не любил. Морщился, упаковывая гладиус в чехол для теннисных ракеток или в длинную спортивную сумку. Морщился, но упаковывал. И навыки поддерживал, потому что… В общем, той чёрной, обречённой колонны, в которой брела на убой и его семья, и семья рыжего Ицыка Фельдермана, и Кацы, и Шольта… той унылой колонны хватило с него на всю грядущую вечность. Выбираясь из едва закиданной землёй страшной ямы, он думал только о том, что больше никогда не будет бараном, покорно бредущим на убой. Эта единственная мысль, пожалуй, уберегла его от безумия. Он вцепился в неё, как в спасательный круг, как в мамкин подол, как в распоследнюю соломинку. Объяснить – почему именно эта мысль? Если ты лез из могилы по телам мёртвых родных, друзей и просто знакомых через улицу, то объяснять ничего не надо. А если не лез – не тебе спрашивать.Он поймал себя на том, что невольно стиснул кулаки и тянет воздух сквозь сжатые зубы. Заставил мышцы расслабиться.Давид и сам не понимал, почему вид мирно вяжущей носок старухи-Бессмертной вызвал в нём такую бурю. Да может её в тринадцатом веке спалили как ведьму, потому что ведьма она старая и есть и всех достала своим брюзжанием.Старуха едва заметно кивнула, со значением. Давид склонил голову в ответ и демонстративно, вразвалочку, направился в арку. За домом – он заметил, когда распускал по пути павлиний хвост перед Нелей – был участок, обнесённый жестяным забором под стройку. Никакого движения за этим забором не было. Должно быть, что-то затевалось, да деньги кончились. Бывает.Зато там, внутри, можно спокойно пообщаться. Святая земля надёжнее, но до ближайшей церквушки три остановки трамваем. Да что она ему сделает, а? Никакого оружия при ней: в вязание меч не спрятать, даже самый короткий. Ещё совсем светло, но если старуха его испугалась, то просто не придёт.Но она пришла минут через десять. Кряхтя и причитая, пролезла в ту же дыру, что и Давид.Он ещё раз зорко оглядел сгорбленную фигуру. Нет, всё тот же узелок с недовязанным носком на леске и ничего более.– Ты что ж, сынок, бабку старую решил тревожить-то, а? – Она держалась настороженно, и ближе к заборной дыре, чем к Давиду. Страх vs любопытство, типичная картина. Любопытство побеждало по очкам. – Рази ж я могу козой скакать и всякими железяками размахивать, сам посуди, касатик? Это ж только народ смешить.Давид засмеялся. Она безопасна.– Не надо скакать, уважаемая, я мирный. Давид меня зовут, я просто поговорить хочу.– И о чём же? – старуха подошла на полшажка.– Видите ли… э-э-э…– Алёной Ивановной крестили, – чопорно представилась бабка.– Видите ли, Алёна Ивановна, этот город – мой родной. Я в нём не был лет шестьдесят, а вот недавно ностальгия замучила, решил приехать.Это была правда. Бессмертие – неплохая штука, но если живёшь среди людей, то рано или поздно количество прощаний настолько превышает количество встреч, что становится невмоготу. Качественный скачок. Давид по меркам своего вида был ещё очень молод, вековой юбилей только через два года, но уже чувствовал, как тоска подкатывает к горлу. Его наставник, почтенный Арье Лейб, говорил, качая головой: ?У тебя слишком чувствительное сердце, Додик. Это не доведёт до добра?. И он же посоветовал съездить домой. Дескать, увидишь, как всё изменилось до неузнаваемости, попустит.Не попустило. Потому что в этом богом забытом городишке не изменилось ничего. Разве что стали выше деревья да в том проклятом парке появилась чёрная стела с именами. Давид нашёл там всех своих и чуть не завыл. Дома, дворы, гостиница ?Рассветная?, памятник всесоюзному старосте Калинину, которому студенты-железнодорожники регулярно вкладывали бутылку из-под портвейна в рассудительно подставленную длань… Всё это осталось точно таким, как помнил Давид. Да, построили гробину хрустальную на центральной площади – торговый центр, может, и ещё что-то в этом роде. Но все эти новшества настолько не вписывались в интерьер, что просто не воспринималось зрением.– И как, попустило? – куда более миролюбиво спросила старуха, неуловимо напомнив учителя Арье Лейба.– Нет, – признался Давид. – Вещи на местах, вот что плохо.– А людей нет, – понимающе кивнула Алёна Ивановна. – Ни детей, ни внуков, ни памяти о тебе…– Точно, – не без облегчения выдохнул Давид. – Такое чувство, как и не жил никогда.– Пройдёт, касатик. – Старуха пристроилась на шлакоблочной плите и машинально потянула вязание из кулёчка. – Всё пройдёт. Сотрётся, смоется, перемелется.У неё был скрипучий, как мельничное колесо, голос. Давид сел рядом с ней. Хорошо, что они поговорят.– А сами вы, Алёна Ивановна, сколько живёте? – Он знал, что такие вопросы можно счесть невежливыми, но… в крайнем случае, извинится.Но вопрос, кажется, чем-то польстил.– Да уж двадцать третий десяток разменяла, – жеманно хихикнула она. – Последние полста в этом городке сижу. Один раз помереть пришлось, потом вернулась, как собственная младшая сестра. Хороший городок, несуетный.Это хорошо, что она старше. Так легче.– А ты сам из каких будешь?Давид вздрогнул.– Быховские, – сказал он. – Перед войной из Витебска переехали.Завязался разговор, цепляясь, как старухино вязание, петелька за петельку, круг за кругом. У старухи была монументальная память и необъятный круг общения. В этой бездне фактов и сплетен Давид нашёл внука своего университетского товарища (эх, Лёвка…), дальнюю родственницу человеческих своих родителей (он так и не поверил до конца, что приёмыш, даже когда узнал о Бессмертных всё), внучатую племянницу первой своей любви (Господи, благодарю, что дал храбрости вовремя сбежать; оставаться двадцатилетним шалопаем, когда Софья бы старилась… нет, он бы не выдержал). Они все были продолжением, боковыми веточками его странной судьбы.Мерное поскрипывание старушечьих слов несло успокоение. Будто это та самая мельница, истирающая в порошок время.Он был, он оставил след в судьбах живущих, и оставит ещё. Он был, и, следовательно, может быть дальше. Учитель Арье Лейб оказался, как всегда, прав.– Спасибо, Алёна Ивановна, – искренне поблагодарил Давид. – Вы мне очень помогли. Давайте я вам телефон оставлю, может, когда-нибудь…– Не люблю я этих ваших мобильников, – заворчала Алёна Ивановна, – от них одни шишки в мозгу выскакивают. Но ты оставь, оставь, пригодится.Давид засмеялся и полез за блокнотом.– Даже не представляю, у кого и рука поднялась, – пробормотал он себе под нос, но так, чтобы Алёна Ивановна услышала.– А студент один, – спокойно ответила старуха. – Топором. На тебя чем-то смахивал.Давид удивлённо вздёрнул брови, а две тонкие и очень, очень острые спицы впились ему в сердце. Перед взором, уже затуманенным смертью, мелькнула леска, с которой сбросили полосатый носок, и последняя мысль: ?Это не леска, это струна…?Под давлением тончайшей стали лопнула кожа на горле, и дурацкая мысль действительно стала последней для Давида.– Ой! Батюшки-светы! – завывала Алёна Ивановна, держась за сердце. Вокруг гудел весь двор, метались служивые с носилками и собаками. – Я иду! А оно шарах!!! Трансформаторная будка! Это всё липистричество проклятое! Один вред! Я туда! А там он! И головеньки, головеньки-то нету! Я упала! Вся изгваздалась! Ох! Батюшки-светы, дева Мария, заступница-троеручница… Страсти какие!История пошла на третий заход. Полиция уже не знала, куда деваться от подробностей.Алёна Ивановна, тайная владелица сети ломбардов ?Ваши денежки?, холодно прикидывала, что умереть ей придётся не позже, чем через пару недель. От сердечного, скажем, приступа. Передача, так славно прогревшая старые косточки, к слову, таки повредила будку, но всё равно же докопаются. Впрочем, Алёна Ивановна с полгода как собиралась сниматься с места, засиделась здесь дольше, чем где-либо ещё. Основной капитал переведен на надёжный счёт, а с остальным пусть разбираются те, кому охота.?Не люблю студентов?, – подумала Алёна Ивановна, мыслями устремляясь к Лазурному Берегу в городе Ницце.