Часть 9 (1/1)
9 сентябряPOV АрсенийЯ укрылся от проливного дождя под навесом киоска. Но даже этот козырек не мог помешать шаловливым порывам ветра плескать мне в лицо водой. Я люблю дождь: серые тяжелые тучи так низко стелятся по земле, что, кажется, стоит поднять руку и можно окунуть ладонь в эту сырую вату. Люблю...Но только когда сидишь в тепле и уюте, и для ?слез неба? есть преграда в виде оконного стекла, а ты не вынужден стоять несколько часов на улице, чувствуя, как с каждым пролетающим мгновением в тело заползает стылый холод, кусая кожу щек и рук, неприятно хлюпает в носу да заставляет поджимать пальцы на ногах в очередной попытке согреться... А вокруг опять толпа, но на этот раз даже не видно лиц – их прячут разноцветные купола зонтов. И листок рекламки в руке становится мокрым и дряблым, но я продолжаю протягивать его прохожим. И насколько серо и хмуро вокруг, настолько же плохо и у меня на душе. Я вчера соврал. Осмысленно солгал человеку, ставшему в последнее время дорогим для меня.
Почему вообще люди врут? И что бы вам ни отвечали на этот вопрос, какие бы примеры ни приводили, как бы ни оправдывались, причина вообще-то одна единственная – страх. Страх быть непонятым, непринятым, всеми покинутым. Врут все. По крупному, в мелочах, но все врут или привирают, если так можно выразиться. И это при том, что любого с детства учат не лгать. Разве вам папа, мама, дедушка, бабушка или любой другой родственник или опекун, а может быть и воспитатель не говорили: ?Надо всегда говорить правду, а обманывать – нехорошо!?? А потом сами же и заставляют солгать впервые в жизни: ?Сделай милое лицо!? или ?Изобрази восторг от подарка, даже если он тебе и не нравится?. И вот так с малых лет нам абсурдно говорят, что лгать нехорошо. Потом, становясь старше, когда уже мы сами можем отмечать, где и когда нам соврали, мы придумываем оправдания для себя и для других: ложь во благо, ложь во спасение. Только как не обзови, как не приукрась, но вранье так и останется враньем. А хуже всего то, что большинству правда и не нужна, ведь гораздо приятнее слышать: ?Как ты похорошел!?, чем ?Ну ты и поправился!?. Маленькая ложь, чтобы нам польстить, чтобы не испортить с нами отношения, не выставить себя в невыгодном для нас свете. И что есть это – страх. Человек – существо сугубо социальное, он не может быть без общества. А если говорить лишь правду, что станет с вашими друзьями, вашей семьей, коллегами, любимыми? Да, просто никого не останется рядом. Вас осудят, заклеймят и оставят в одиночестве.Нет, нас, конечно, призывают бороться с ложью: если ложь – это страх, надо и бороться с ним. Эх, если бы все так было просто... Как же бороться с этим липким ужасом, пожирающим душу, стоит лишь представить как в глазах дорогого человека появится брезгливость, осуждение, неприятие или, что, наверное, хуже всего - жалость? Жалеть можно котенка, собачку, но не человека. Жалость – низкое чувство, показывающее, какой человек никчемный, слабый. Нужно сочувствовать. Хотя, страх и ложь – тоже слабость, только с этим легче мириться, когда никто не знает.Вот и я не смог сказать правду, испугался.
Вчера после пары забежал на дополнительные занятия к Кириллу Сергеевичу, и мы сидели снова рядом и говорили о чем угодно, только не о компьютерах: о фильмах, о книгах, об увлечениях, а потом разговор как-то плавно перетек на тему нашего детства. Преподаватель, смеясь, рассказывал истории о себе-малыше, о себе-школьнике, пока не задал вопрос: ?А каким был ты в детстве??. И все. Небо будто упало сверху, придавило грудь, мешая проникать воздуху в легкие. Что я должен был ответить: я был нелюдимым ребенком среди сотни других детдомовцев, меня гнобили и унижали, и вообще я с пяти лет не помню, чтобы смеялся и улыбался? Так? Я даже не на секунду не задумался, отвечая, что в детстве был таким же, как и все остальные. Пересказал ему все известные мне смешные случаи, которые происходили со знакомыми мне детьми, рассказал о заботливом отце и любящей бабушке. Единственное, о чем я сказал правду – о матери. Я просто не мог даже тенью лжи очернить те воспоминания, которые остались у меня в памяти: я уже не помню лица, нет даже фотографии, лишь ощущение теплых рук, объятий, ее тихий грудной смех, ласковый голос.
Только все тайное рано или поздно становится явным, всякая ложь будет раскрыта. И теперь мне страшно. Боже, если ты все-таки есть, сделай так, чтобы все же ?поздно?, чем ?рано?, а лучше никогда!..Сумерки окутывали мягким покрывалом промокший и озябший город. И лишь рассеянный оранжевый свет зажегшихся фонарей распугивал сумрак, накрывающий землю. И в этом дрожащем свете танцевали тонкие струи дождя, расцветая огненными всполохами, но к земле падая каплями непроглядной тьмы. Поток людей иссякал. Я от холода уже не чувствовал ни рук ни ног, а еще ведь в рекламную компанию идти за заработанными сегодня деньгами. Можно было бы и завтра, но тогда я бы остался на утро без чая, а этого я никак не мог допустить.К семи был по нужному адресу. Стоило зайти в фойе, как на пол с меня ручьями стала стекать вода, образовывая мутноватую лужицу. Не айс! Подходя к ресепшену, пытался хоть как-нибудь отлепить намокшие пряди волос, закрывающие почти весь обзор – не хватало еще растянуться, не увидев препятствие. - Добрый вечер. - Поприветствовал я девушку за стойкой. Она отвлеклась от монитора компьютера, и с каким-то сочувствием оглядела мою мокрую тушку: - Добрый. А вы к кому? - К вам, наверное. Я Шараев, раздавал сегодня рекламки на Среднемосковской. - А-а, за деньгами зашли. - Кивнула девушка, чуть улыбнувшись. – Сейчас пробью по базе.Она вновь наклонилась к монитору,быстро застучав пальчиками по клавиатуре, приговаривая: - Шараев... Шараев... Ой! - Подняла на меня виноватые глаза. - А вам разве не сказали вчера, что мы больше не нуждаемся в вашей помощи?Я стоял, как громом пораженный. Голова катастрофически не желала включаться. - И... Как же теперь? – Дрожащим голосом спросил я.Девушка, чуть прикусила нижнюю губу, все так же сочувствующе смотря на меня: - Понимаете, Вам еще вчера должны были сказать, что Вы у нас больше не работаете. И... За сегодня Вам ничего уже не заплатят. Мне очень жаль.Как же так? Я ничего не понимаю. Получается, я зазря сегодня мок пять часов под дождем? И куда мне теперь идти работать, если распространение рекламок – единственное место, в которое меня приняли, не спрашивая об образовании, не обращая внимание на мой внешний вид?..Я не стал скандалить или закатывать истерику, ведь та девушка ни в чем не виновата. А виноватых теперь вообще и не сыскать. Только от этого на душе лучше и теплее не становилось. Нет, я не опущу рук, обязательно найду другую работу, даже еще лучше!
Только не смотря на мою решимость, сил ни в теле, ни в душе не прибавилось. Я очень устал сегодня, да еще и погода. Насквозь мокрые вещи неприятно холодили кожу, то и дело пробегала зябкая дрожь по телу. Душу грела лишь мысль, что сейчас приду домой, заварю себе чаю и, закутавшись в теплое одеяло, сяду на подоконник, чтобы смотреть, как струи дождя извилистыми дорожками сбегают вниз по оконному стеклу.Поднявшись к себе на пятый этаж, заметил, что общая входная дверь открыта настежь, а в коридоре толпятся люди и... Полиция! - А что здесь произошло? – Вопрос сам собой сорвался с губ. - Ой, Сенечка! - Кинулась с причитаниями ко мне Маргарита Петровна, соседка справа от моей комнаты. - Горе-то какое! Воры проклятые залезли, все украли!Я непонимающе посмотрел на соседку: шутит, что ли? Какой нормальный человек, пусть и вор, полезет в коммуналку что-то красть? Но все же решил уточнить: - К кому залезли? Что украли? - Так я же и говорю, а ты меня перебиваешь! – Возмутилась соседка. – Воры эти, да пусть их Боженька покарает, взломали общую дверь, да три комнаты. Кстати, твою же тоже! Ой, бедненький! Да как же так?Я слышал слова, узнавал, но смысл все никак не мог до меня дойти. Обокрали? Меня?.. А соседка, схватив за рукав одного из полицейских, потянула на себя: - Товарищ капитан, вот Сенечка! Его комнату тоже обокрали! - Капитан Авдеев. - Представился мужчина. – Вы - Шараев Арсений Дмитриевич, проживающий во второй комнате?Я все никак не мог отойти от шока, так что просто кивнул. Полицейский что-то отметил в своем блокноте, потом вновь поднял на меня взгляд и сказал: - Нам необходимо, чтобы вы сейчас прошли в свою комнату и посмотрели, что пропало.Пропало? Что у меня может пропасть? Я никак не мог сообразить, что же от меня требуют... Деньги! Я же хранил деньги и документы в ящике стола, запирая его на ключ. Тут же бросился в свою комнату, леденея от страшного предчувствия. Все вещи были свалены в центре комнаты, разворочена кровать, даже вспороли зачем-то подушки. Я кинулся к столу, чтобы тут же увидеть... Открытый пустой ящик. Последние силы покинули измученное замерзшее тело, и я тяжело опустился на раскуроченную постель, а взгляд все никак не отводился от пустого ящика. Все, что у меня было, все, что откладывал на покупку теплых вещей – пропало. Вдруг навалилась страшная усталость, и стало уже все равно, как быть дальше, как я буду жить до двадцать девятого сентября, когда должно прийти очередное пособие.Вслед за мной в комнату вошел капитан, усаживаясь за стол на кем-то заботливо принесенный стул. - Так, я сейчас начну записывать с ваших слов о пропавших вещах, а вы пока перечисляйте. - Сказал он, доставая из папки, что держал на коленях, чистый лист бумаги и ручку. – Ну, так что пропало-то? – Поторопил меня полицейский. - Деньги... - Усталым голосом произнес я. - Так и запишем. А много? - Много - три с половиной тысячи рублей. - Все так же тихо и безэмоционально ответил я. - Тю! - Махнул рукой мужчина. - Разве ж это много! У людей вон миллионами крадут, а тут три касаря, да еще и деревянных! Но запишу!Я не видел смысла объяснять ему, что у людей может и воруют миллионами, но точно не берут последние деньги. - Что еще? - Паспорт. - Это плохо. - Ответил капитан, старательно выводя ручкой слова. – Зайдете на неделе в отделение по району – выдадим вам временный, пока не восстановите. Что-то еще? - Страховой полис в паспорт вложен был. - Сказал я. - Ну, это нек нам – это в поликлинику. - Хохотнул мужчина. - А из ценного что-то пропало: золото, картины, может быть, или техника? - Нет, у меня ничего не было такого, больше ничего не могло пропасть. - Безжизненно ответил я. - Вот и ладненько. Подпишите внизу, а если мы вдруг поймаем воров – повестку пришлем.Я, не глядя, поставил подпись. Ни сил, ни желания что-либо спрашивать, возмущаться или истерить не было. Я прикрыл за уходящими дверь, подставив табуретку для того, чтобы дверь не открывалась – замок-то выбили. Поднял с пола матрац и одеяло, положив их на кровать и сам опустился на нее, обреченно разглядывая рассыпанные чаинки на полу, смешанные с перьями из распоротой подушки. Тело с каждой секундой все больше наливалось тяжестью, меня начинало потряхивать. Я зябко повел плечами под все еще надетой мокрой одеждой, не решаясь начать переодеваться. Просто укутался поверх одеялом и прилег на кровать. Мысли тяжело и медленно ворочались в голове, а душой завладевала апатия. Я не знаю, как мне дальшебыть: без работы, без документов, без средств, что я буду есть и пить? Я устал. Я очень устал. Просто прикрыл глаза, тут же проваливаясь в спасительную тьму, где можно ни о чем не думать...Да простит меня бета - выложила неправленое!автор терпением не отличается(((