1. Лорд-командующий (1/1)

С крепостной стены, опоясывающей Осгилиат, мир всегда казался ему гораздо меньше, чем на карте, хотя и обретал объем. Поднимались к небу леса и горы, приливы и отливы то заглатывали, то выплевывали на поверхность моря россыпи мелких островов, клубились туманы, и мир теснился в их пределах со своими дрязгами и хлопотами, сменяя краски с зимы до лета и снова до зимы и не находя времени высунуться наружу. Сверху многое упрощалось, сам воздух над Осгилиатом был чище того, каким дышали внизу люди, — прелого и отяжелевшего; впереди был враг, за спиной грызлись соплеменники, старались урвать друг у друга клочок каменистой почвы, с которой неохотно соступала дряхлеющая империя, оставляя оголенными некогда желанные земли. Выпотрошенные дальние рубежи уже никого не влекли; то, что некогда единое государство великого Элендила не сумело переварить, теперь отравляло его гниением в утробе.Соплеменники, сбрасывающие застарелую шкуру нуменорского владычества, как змеи, торопились расползтись повсюду, отложить побольше яиц и объявить своей всякую землю, на которую пришлась кладка.Пятнадцать последних лет Фарамир не знал ничего, кроме Осгилиата — Стены, как звали город-крепость, растянувшийся на долгие мили вдоль обоих берегов Андуина. Она будет стоять, покуда жив хоть один солдат, приговаривал лорд-командующий Драмбор. От него-то, терпеливого наставника молодняка, Фарамир и унаследовал жезл три года назад. Уже давно иссушенного болезнью Драмбора наконец-то сняла с надвратной башни милосердная, долгожданная орочья стрела с зазубренным наконечником. Из тела, обезображенного падением на камни, ее вырвали вместе с ошметками плоти.С тех пор Стена была Фарамиру матерью, и отцом, и возлюбленной, и сыном, он пекся о ней, как о первенце и последыше, и пестовал новое поколение ее хранителей. В прежние времена здесь размещался целый легион, теперь южные свары и исход жителей за Андуин уменьшили число защитников вдвое, и набирать новобранцев приходилось из того, что осталось. Стена всех принимала без разбора, всем давала камень, чтобы поставить ногу, всем находила кров, воду и хлеб, всех провожала в последний путь, ко всем была равно добра и сурова, летом набрасывала прохладную тень, а зимой преграждала путь необузданным ветрам с Мертвых гор. Взамен она просила одну лишь преданность: договор простой и подкупающе честный — и всегда скрепленный кровью. Со Стены, отсекавшей запад от востока, казалось, что весь мир стянут к ней в поисках защиты, и в такие мгновения Фарамир как никогда осознавал суть своей жизни. Покуда стоит Стена, те, кто к западу от нее, могут грызться за раскрой новых границ вволю, а он будет беречь даже эту грызню, ибо таков долг его — беречь запад от востока, чтобы один процветал, а другой раз за разом ломал зубы, мечи, копья и кости о незыблемый заслон. Фарамир один из немногих знал все раны в теле этого колосса из камня и торфа — и знал, как их лечить.Сегодня Стена была благостна, и Фарамир, чуть покачиваясь с пятки на носок, слушал, как она разморенно дышит теплом, на которое расщедрилось увядающее лето.— Командир, — окликнули за спиной, — у нас гости.Бумага снова свернулась в тугой тонкий свиток, разломленная надвое печать из кирпично-красного сургуча сошлась в единое целое. Только тонкая трещина, рассекающая Белое Древо от корней до кроны, напоминала, что письмо прочтено.Фарамир выдохнул — медленно и не без удивления: ничего, кроме досады и беспокойства, оно не принесло.— Зачем отец призывает меня, Садрон?Вестник из Цитадели покачал седеющей головой. Серебряное тиснение с некоронованным Белым Древом на его нагруднике потускнело. Здесь, на Стене, оно было черное на черном.— Спроси его, Моргон, я лишь привёз послание.И принялся раскуривать трубку. В комнате густо запахло свежим табаком.Фарамир скупо улыбнулся.Порой казалось — уже никто не помнит имени, которое он получил при рождении. Мрачное прозвище будто приклеилось к нему: после Распри родичей и Великой чумы, когда ни дня не обходилось без похорон, комендант города носил чёрное в знак скорби. Говорят, к тому времени, как последние трупы предали огню, над Осгилиатом уже шесть месяцев не видели неба — один только густой дым, и не дышали чистым воздухом — одним только смрадом разлагающихся тел, которые не успевали сваливать в кострища, и палеными волосами, и мясом. Дома пустовали, в раскрытые темные окна выл ветер, будто искал, кого напугать и выгнать навстречу болезни; в брошенных огородах паслись одичавшие козы, подъедали дряблые овощи и кору с усыхающих плодовых деревьев, куры клевали непосеянное зерно, а вороны — глаза тех, кто его не посеял; оголодавшие лисицы сбежались в город через ворота, которые некому было охранять, и поедали языки мертвецов, сраженных невидимым врагом на посту, и умирали, отравленные зараженной плотью, и отравляли голодающих, в чьи силки попадались. Даже мародеры отступились от покрытого черными нарывами, гноящегося города, и весь Гондор наглухо закрыл двери перед любым, кто приползал из Осгилиата в поисках спасения, и гнал такого прочь, опасаясь нашествия мора. Когда болезнь унялась, город пришел в упадок и превратился в форпост, и в чёрное облачился лорд-командующий — здесь по-прежнему нередко кого-то хоронили, скорбь по горожанам превратилась в скорбь по воинам.Фарамир и не снимал траура со дня смерти матери. Ему было пять. Вот уже два года, как он стал старше неё.Он снова взглянул на письмо.— Отец не призвал меня даже после смерти брата. Что изменилось?Садрону никак не удавалось раскурить трубку, он вытряхнул табак в кисет и усердно пытался вычистить чубук.— Третьего дня прибыл вестник с Севера, — сказал он, не поднимая глаз, будто Фарамир клещами тянул из него каждое слово. — Одет он был по-эльфийски, но лица я не видел. Наместник долго говорил с ним, а после отправил к тебе с письмом. Это все, что мне известно.Фарамир нахмурился. В тишине было слышно только, как скребок царапает дерево.— А что там, дурное написано?Фарамир молча показал головой. У письма, как он и подумал, было двойное дно.У всего, что делал отец, было двойное дно.Что за послание могли передать эльфы? Много лет северные королевства были невидимы и неслышны, будто их стёрли с лица земли, а жители превратились в статуи, которые издали не отличить от живых, так умели работать их мастера; в Осгилиате и в Цитадели их уже начали считать сказками, а доставшуюся от них мудрость — притчами Нуменора.А сказки, выходит, только и поджидали дня, чтобы посмеяться над теми, кто в них уверовал.Садрон все еще сражался с трубкой.— Ступай на кухню, пусть тебя накормят, — Фарамир бросил письмо в огонь, как любое не требующее ответа. — Завтра утром отправимся в Цитадель.Во сне его сковали тьма и холод: влились в него с очередным вздохом, как в легкие утопающего вливается вода, перекрыли воздух и заморозили вены; сердце трепыхнулось, лишенное притока крови, и замерло. Так начинался давний кошмар, так в безвременье просыпалась родовая память всех потомков нуменорцев, бежавших от гнева Стихий. Так настигала смерть, у которой когда-то похитили на кораблях своих чад и домочадцев Элендил и его великие сыновья. Фарамир читал записи в корабельных книгах, напитавшихся морской солью так, что ее кристаллы можно было по сей день смахнуть со страниц: подсчет пресной воды, еды — и мертвецов, сведенных с ума качкой и неизвестностью; впереди — неведомая водная гладь, то изумрудная, то бирюзовая на смене течений, позади — упокоившийся на дне дом. Оглушающее затишье и огромная волна, встающая над горизонтом, которая землю превращает в небо, а потом с ревом рушится вниз и крошит творения рук человеческих с такой ненавистью, будто даже замысел деяния оскверняет созданное Единым. Люди барахтаются в водовороте, как куклы, а волна, будто ей мало, швыряет в них обломки храмов, и башен, и маяков, и не унимается, покуда не стирает всю Эленну в песок и не забивает этим песком глотки тем, кто еще взывает к отвергнутым богам, продавая спасение за новое святилище…Он проснулся от собственного хрипа, за мгновение до того, как Маблунг встряхнул за плечо, — и еще до пробуждения знал, что предвещает этот сон и кто нагнал его в Осгилиат.— Что? — Фарамир схватился за меч в изголовье.— Моргон, скорей на стену!— Иные? — спросил он, и Маблунг кивнул. — Иду.Он наспех оделся, встряхивая дурной со сна головой, распахнул дверь и бегом бросился через двор. Маблунг дождался и отставал на полшага. Дыхания лета как не бывало: воздух заледенел, казалось, от удара осыплется под ноги осколками. Неподвижное небо, продырявленное мелкими иглами звезд, показывалось из-за туч и источало мрак. Ржали и рвались с привязи лошади, били копытами и норовили разнести в щепки загон, запах конского пота расходился далеко, смешивался с запахом пота людского и разъедал ноздри.— Зачастили они сюда.— После трех-то лет…— Не повезло нам, что он пришел на охоту ночью.— В самый темный час…— Атаковал? — спросил Фарамир поверх голосов.— Нет. Наблюдает. То исчезнет, то зайдет на новый круг…— Один? — Фарамир запрокинул голову, обшарил небо взглядом. Ни следа: как видно, их незваный гость поднялся за тучи.— Один.— Отгоним. Маблунг, готовь ?скорпионов?.— С-снимешь наездн-ника?Он узнал голос Дамрота — одного из новичков в Осгилиате; обернулся, встретил взглядом знакомую черноту в чужих глазах. На Стене не было беды больше этой: прихода Иных, от чьих клинков любая рана была смертельной. Но хуже всего была потеря воли, которая шла с ними в ногу, и глубокий сон, который убивал разум и уподоблял оркам, стоило раз поддаться страху. Порой Фарамиру казалось — он помнит лицо каждого, кого не уберег от смерти разума. Стена всякому давала камень, чтобы поставить ногу, но стоять оставались немногие.Фарамир впервые преодолел страх ребенком — ради матери. Единственный раз Иные добрались до Цитадели, но Финдуилас этого оказалось достаточно: она вдохнула отравленный их присутствием воздух — и застыла, как столп. Детская ручонка хватает лед там, где должна быть рука матери. Он дышит на этот лед, пытаясь пробудить тепло, и со всей силы тянет к себе. Мама, пойдём! Мама, пойдём!— Пойдем, — одними губами повторил он за мальчиком.— К-командир?— Заставлю его спешиться. Дамрот, — Фарамир положил руку новичку на плечо, — все получится. Просто смотри на меня, слушай меня и сделай, как я скажу.Тот молча кинул, не желая выдать тряский голос.— ?Скорпионы? готовы?— Да, Моргон.— Обстреляем его со стен. — Он все еще держал руку на плече Дамрота.— Увернется, — неуверенно вздохнул Маблунг.— Они слепы и тяжелы на ходу. Умеют только громко кричать.Половина сказанного была правдой, половина — нет.Фарамир подвел Дамрота к ?скорпиону? на надвратной башне.— Натягивай канат. Не бойся, не сломаешь, — советовал вполголоса. — Теперь разверни. Без рывка. Налегай всем телом. Наводи выше. Отойди.Ему легко было представить, как крепостные стены наугад ощетинились стрелами в небо и поджидают противника отовсюду.Потянуло знакомым холодом. В просвет между тучами глянула луна, и доспехи наездника поймали ее отсвет — ровно между правым и левым берегом Великой реки.— Пускай! — приказал Фарамир.Стрелы взлетели, ящер завис в их кольце, хлопья крыльями, и Фарамир почти нежно убрал пальцы со спускового механизма.?Скорпион? дрогнул, приходя в движение, ударила тетива и выбросила стрелу высоко вверх.Ящер издал пронзительный крик, перевернулся брюхом вверх и когтями ухватил древко, пытаясь вырвать из длинной шеи; на подсвеченных луной тучах расцвела кровь, и зверь рухнул вниз. Упругий воздух играл с его изворотливым телом, перебрасывая из одного потока в другой. Наконец посеребренная широкая лента Андуина всколыхнулась и под ликующие возгласы утянула ящера на дно. Ветер запоздало донес вопль Иного: шипение и визг, будто сталью скребли по стеклу.Потом все стихло.Фарамир осел на камни, тяжело привалился к стене. К нему спешили — поздравляли, ободряли, хлопали по плечам…— Пить, — прохрипел он. В руки сунули чашу, он припал к ней, студеная вода ожгла изнутри. Он поискал глазами свет: на востоке, над хищными зубами Мертвых гор, залегла тонкая золотисто-розовая полоска. Он почувствовал, как отпускает холод, как оттаивает кровь и начинает течь по венам снова.— Все равно солнце приходит оттуда, — проговорил он, не разжимая зубов, и прикрыл глаза. Рассвет тронул веки.— Мы должны известить Цитадель.Фарамир открыл глаза. Ослепительно золотой, спелый плод Лаурелина показался в перине молочно-розовых облаков, несмело поцеловал зубцы крепостной стены…— Известим.Письмо пришлось как никогда кстати.