Глава 14. О картинах. (1/1)
- Соби, нарисуй для меня что-нибудь, - попросил один раз Рицка.У Бойца от нахлынувшего счастья перехватило дыхание; ему очень захотелось услышать эти слова своей Жертвы вновь. Оказывается, Рицке нравится, как Соби рисует! Хотя… Может быть, и нет. Печальный опыт уже имелся. Но Боец решил не сомневаться. Просияв, он задержал лучистый взгляд на своей Жертве и сказал:- Конечно, Рицка. Ты хочешь какую-нибудь определенную картину?- Нет, на твое усмотрение, - ответил тот, любуясь на преобразившееся лицо Соби и невольно улыбаясь в ответ. От Бойца, когда он вот так радовался, невозможно было оторвать глаз.
Несколько дней подряд Соби закрывался в своей мастерской, прося Рицку не подглядывать. Он очень старался. Другие картины получались у него как-то сами собой, он не прилагал к этому серьезных усилий. Наоборот, если расслабиться и ни на чем конкретно не сосредотачиваться, выходило еще лучше. Но для Рицки хотелось создать нечто действительно выдающееся, такое, чтобы он поразился, восхитился, ахнул от восторга, ведь его признание так важно для Соби! В общем, вложить в произведение душу.«Вложить душу» - да, именно такими словами и выразился бы Боец, если бы не стыдился того жалкого обломка, упрятанного далеко-далеко, в самых недрах его существа, той частички когда-то большого и прекрасного целого, которую называл своей душой. Показывать его Рицке не хотелось, мешала проклятая неуверенность: вдруг, увидев, посмеется и оттолкнет, разрушив последнее? И, тем не менее, свои картины Соби рисовал именно душой. Тем кусочком ее, тем последним неприкосновенным осколочком, уцелевшим во всех передрягах его нескладной судьбы. Там, в том осколочке, все еще сохранялись, жили, шевелились чувства, уцелевшие у Бойца. Жизнь Соби, прямо скажем, до недавнего времени к проявлению их не располагала, особенно пока он являлся Бойцом Сеймея. Наоборот, при такой жизни гораздо лучше, если чувств нет совсем. Но Соби вопреки всему постоянно продолжал надеяться: а вдруг когда-нибудь... Все наладится, все сложится как надо... И вот тогда чувства наконец понадобятся, их можно будет открыто выражать, не боясь злых насмешек и издевательств. Только это потом. Пока же Боец собрал свои радости, тревоги, грусть, восторг, ликование, волнение, трепет, наполнявшие его, делавшие живым, а мир вокруг разноцветным, и упрятал их в тяжелый сундук в самом глухом уголке внутри, наказав себе забыть о них. Так легче, проще, безболезненней. Если ты бесчувственное бревно, тебя никто не сможет обидеть, задеть, унизить. Так поступил и Соби, избавился от ненужного пока, только от постоянной глухой обиды избавиться не получалось. Правда, потом исчезла и она, остались лишь слабые, но мучительные уколы боли, крохотными иглами язвившие сердце Бойца после каждой несправедливости. К ним Соби так и не привык, хотя иногда уже казался себе навеки застывшей ледяной статуей. Но чувства порой так и бились внутри, просясь на волю, и этим выходом, своеобразной отдушиной для них и стало рисование.
Рисуя, Соби понимал, что еще не совсем мертв внутри, что переживания пока теплятся в нем, что для него не все потеряно. Ритсу-сенсей рисование Бойца поощрял, ему нравилось такое занятие ученика. Впрочем, Ритсу и чувства-то не запрещал, просто не одобрял их слишком бурного проявления. Сдержанность, постоянная сдержанность- вот чего онждал. Сеймей же рисованием Бойца не интересовался вовсе, за исключением одного раза. Соби подозревал, что тот с великой радостью запретил бы ему живопись, но Аояги-старший всегда очень четко понимал, где можно надавить, а где лучше не надо, поскольку это приведет уже к окончательному разрушению личности. Таких границ он старался не переступать: безумный Боец в его планы отнюдь не входил. Но однажды он попросил, вернее сказать, потребовал у Соби сделать для него рисунок. Бойца, в общем, обижало подобное отсутствие внимания к его таланту; услышав просьбу, он поскорее приступил к работе, и вскоре рисунок был готов. Соби поспешил показать его Сеймею, сердце его то замирало в ожидании, то начинало лихорадочно биться, словно желая выпрыгнуть из груди. Сеймей мельком взглянул на плод стараний Бойца, бросил небрежно:- Ну что же, превосходно! – а потом порвал рисунок и выкинул обрывки.
Вот теперь сердце Соби, беспорядочно трепетавшее, остановилось вовсе, он ослеп и оглох, тьма поглотила его изнутри и снаружи. Он деревянной походкой направился прочь, ничего не замечая на пути, но его остановил оклик Сеймея:- Куда ты, Агацума? Я не отпускал тебя!Соби обычно радовался, если ему выпадала возможность подольше побыть с Сеймеем, но тогда он считал мгновения до того, как сможет остаться один. А Сеймей, будто назло, долго не разрешал ему уйти.
... И вот картина для Рицки наконец готова. Сомнения Соби, ставшие уже традицией, вновь вылезли наружу, и он опять задвинул их подальше недрогнувшей рукой. Картину уже можно было показывать, к тому же, Боец с ее помощью собирался провернуть один хитрый маневр: отвлечь Рицку от захватывающей компьютерной игры, в которую тот погрузился с головой. На улице наступила глубокая ночь, а Рицка намертво прилип к монитору и никак не желал ложиться спать. На деликатные уговоры Бойца он канючил:- Ну Со-о-о-би-и, ну еще немно-о-ожко! – и продолжал играть.«Немножко» уже достигло угрожающих размеров, действовать же более решительно, то есть наорать, Соби не представлял возможным. Боец ругается на Жертву – такому ужасу в мировоззрении Соби места пока не находилось. Оставались только окольные пути:Боец принес картину и положил ее перед Рицкой со словами:- Рицка, ты просил нарисовать что-нибудь, помнишь? Вот, посмотри.Рицка неохотно оторвался от компьютера и пристально уставился на рисунок. Соби внимательно наблюдал за своей Жертвой. Брови Рицки сначала недоверчиво сдвинулись, потом разошлись, он ахнул, и на Бойца в упор благоговейно глянули сияющие глаза:- Соби, как ты догадался? – восхищенно прошептала Жертва Нелюбимых.
На картине крупным планом изображался сам Рицка, еще с Ушками, который пристально и с любовью рассматривал сидящую у него на ладони громадную синюю бабочку. Глаза нарисованного Рицки светилиськак два солнца, весь его вид выражал гордость и нежность, а до бабочки, казалось, дотронься, - и на пальцах останется пыльца.- Соби, это потрясающе! Но все-таки откуда ты узнал, что Связь в моей душе выглядит именно так? – впечатление Рицки было в точности таким, на которое Боец и рассчитывал.От удовольствия ему сделалось почти больно. Соби тихо ответил:- Я – бабочка на твоей руке. Мне ли не знать?Картина поглотила внимание Рицки полностью. Он рассматривал ее и так, и эдак, временами взглядывал в довольное лицо Соби, потом снова возвращался к картине... Время уже близилось к утру, когда угомонившегося Рицку все же удалось заставить лечь. Победа в изнурительной нескончаемой войне с компьютерными забавами на сей раз осталась за Бойцом, и он решил и дальше развивать свои педагогические способности.
Наутро Соби не стал особо усердствовать в поднимании Рицки с постели (сугубо в интересах воспитания!), в результате чего тот закономерно опоздал в школу. За это Шинономе-сенсей опять-таки весьма предсказуемо оставила его после уроков. А великий педагог Соби ради назидательных целей не встретил его из школы, точнее, он знал, что Рицку накажут за опоздание, поэтому постоял-постоял возле школьных ворот, да и отправился восвояси, как бы не дождавшись. Вырвавшийся наконец из цепких рук Шинономе-сенсей Рицка долго не мог понять, почему Бойца нет на его законном месте.
Рицка явился домой голодный и злой. Его не выспавшийся организм жаждал грандиозного выяснения отношений. И отдуваться предстояло, конечно, Соби, - а кому же еще? Ввалившись в квартиру, Рицка с порога заорал:- Соби! Ты почему меня не встретил?!Боец, готовый к такому повороту событий, нарочито мягко ответил:- Я ждал тебя, Рицка, но ты не пришел, и я отправился домой готовить обед. Ты, наверно, где-то задержался?- Да, черт возьми, Соби я задержался! Шинономе-сенсей оставила меня после уроков из-за опоздания! Мог бы и разбудить меня вовремя! – продолжал бушевать Рицка.Соби – превосходный актер! – кротко взглянул на него, опустил очи долу и напомнил:- Я будил тебя, Рицка, но ты никак не желал просыпаться. Наверно, стоило раньше лечь? – в его голосе слышалась точно отмеренная доля упрека.Крыть Рицке стало нечем. Действительно, прошлым вечером Боец двадцать раз сказал ему, что пора спать. Но Жертве Нелюбимых все еще хотелось поскандалить, поэтому он несся на лихом коне дальше:- А дождаться не судьба, да?! Тоже мне, друг, называется! Как говорить, так в первых рядах, а как делать – так тебя и нет никогда! – к чести Рицки, идея о наказании оплошавшего Бойца у него даже не возникла.
Соби молча поставил на стол тарелку с едой для своей Жертвы и ушел в комнату. Он, конечно, понимал: Рицка сказал насчет друга не подумав, сгоряча; на самом деле все наоборот и так далее, и тому подобное... Но Бойцу от таких утешительных мыслей было не легче. Он не уставал поражаться самому себе: почему подобные вещи его до сих пор так задевают? Ведь уже давно пора привыкнуть и запомнить уже – никогда ему не стать чьим-то другом. А жить лучше подобно моллюску, накрепко заперевшись в прочной неприступной раковине, надежно отгораживающей от мира, от обидных слов, от ран, нанесенных ими. Ведь стоило Соби, настоящему Соби, немножко высунуться наружу, приоткрыться, показать свою беззащитную суть – и сразу следовали тычки и пинки. Так зачем тогда?
Рицке быстро стало ясно, что Боец обиделся. Нет, его отношение к своей Жертве не изменилось, и разговаривал Соби, как всегда, тихо и сдержанно. Вот только по Связи Рицка не мог уловить ничего, со стороны Бойца было пусто, так, словно он закрылся, но он не закрывался, Рицка это знал... И глаза Соби вновь выражали лишь безразличие и покорность, как в самом начале их знакомства. И холодком веяло от самого Бойца, холодком вместо ласкового тепла, к которому Рицка уже привык... Рицка много раз пытался поговорить с Соби, выяснить, что же стряслось, но Боец всякий раз отвечал, не глядя на него:- Не беспокойся, Рицка, все нормально, - и возвращался к своим делам.
Наконец, Рицка после одного такого разговора не выдержал и расплакался. Слезы текли по его лицу и падали вниз; он, всхлипывая и заикаясь, бормотал:- Соби, прости меня, пожалуйста! Я знаю, я обидел тебя, хоть ты и не говоришь! Но я не нарочно...Прости, прости меня!Соби, увидев слезы своей Жертвы, оторопел. Чтобы Жертва плакала из-за Бойца, пусть даже обидев его?! Абсурд, невозможно, немыслимо! Горький жизненный опыт Бойца прямо-таки кричал об этом! Но Рицка горько плакал и извинялся, и раковина Соби, в которую он спрятался было, истончилась и растаяла, и весь он опять потянулся навстречу Рицке, а Рицка – к нему, их души коснулись друг друга, и трепетная нежность наполнила их, и нужда во всяких укрытиях исчезла, рассеялась без следа. Соби и Рицка успокоенно вздохнули, открыто глядя друг на друга. Все вновь наладилось.