Эй, Ками, ты здесь? Это я, Учиха Итачи. (2/2)
- Я хочу остаться здесь. С тобой, брат.Обречённо стону про себя. Это невыносимо. Мне и без того нелегко, не надо, не испытывай границ моей выдержки, ты сильно разочаруешься, узнав, как немного мне нужно, чтобы сорваться, если дело касается тебя, Саске.- Нет, не хочешь, – стараюсь говорить спокойно. Челюсть сводит от напряжения, вот-вот сотру зубы в порошок; мечтаю броситься прочь, сбежать отсюда сию минуту, или, напротив, послать к чёрту все законы долга и нравственности и наброситься на тебя, или отправиться обратно за этими подонками и завершить начатое. Сделать хоть что-нибудь! И презираю себя ещё сильней. За несдержанность, трусость и малодушие, за свою беспомощность перед тобой и теми эмоциями, что ты во мне будишь. Кажется, этому списку нет конца.- Нии-сан...Воспользовавшись моей погружённостью в размышления, преодолеваешь разделяющее нас пространство, не обращая внимание на моё отчаянное сопротивление, прижимаешься, обнимаешь крепче, чем в первый раз, зарываешься лицом мне в плечо, обжигая сбитым дыханием и шёпотом повторяя моё имя.С грохотом опускаю сахарницу на кухонный стол, керамика жалобно стонет на высокой ноте. Раззадоренный твоей несдержанностью, зверь внутри довольно порыкивает и предлагает взять то, что само идёт в ладони: заломить за спину обнимающие меня руки, сорвать одежду, распластать тут же, на полу, и по-хозяйски, уверенно овладеть.
Оскорбить, унизить, предать твоё доверие, искалечить тело и изувечить психику.
Ранить тебя и физически, и духовно. Опуститься до насилия и стать ничуть не лучше тех троих.
Оскаливаюсь на него, шиплю сквозь зубы, чтобы заткнул пасть. Ни за что. Ни за что не позволю низменной твари руководить моими поступками и причинить тебе боль. Тварь на это насмешливо скалится, вкрадчиво интересуется, на сколько же ещё хватит моей трогательной братской заботы и непоколебимости, и предрекает, что очень скоро инстинкты возьмут своё, как бы я с ними ни боролся.
Запускаю пальцы в растрёпанную чёлку и больно оттягиваю, чуть ли не вырываю волосы с корнем, пытаясь привести себя в чувство, избавиться от мерзко ухмыляющейся морды, будто отпечатанной с внутренней стороны век. Сжимаю сведённые судорогой пальцы, болезненно, до впивающихся в кожу прозрачной белизной костяшек, до бешеной пульсации крови, выступившей полумесяцами от ногтей на тыльной стороне ладони, - успокоиться, сейчас, немедленно!
И про себя на сверхскоростных считаю до десяти:
Раз, два, три.Я хочу, так хочу - и так нельзя, невозможно, лучше сгореть заживо.
Четыре.Это не должно было с нами случиться, так не должно быть.
Пять. Не надо. Шесть.
Беги от меня, пожалуйста, спасайся.
Семь, восемь.
Разожми объятия. Отпусти. Не прикасайся.
Девять-девять-девять.
Десять. Хватит, отпусти! Десять.
Нет, я не могу, я не стану!.. Я…
Я ненавижу себя, Саске. Саске, я себя презираю, понимаешь, я худший из людей?..Сил противиться искушению почти не осталось, нахлынувшее новой волной дрожи возбуждение размывает картинку перед глазами, приближает непоправимое.
Собрав остатки мужества, касаюсь нетвёрдой рукой твоей щеки и мягко прошу:
- Пожалуйста, хороший мой, не вынуждай меня повышать голос. Ступай к себе.- Нет! - на секунду поднимаешь решительный взгляд, а затем приникаешь ко мне так тесно, что должен почувствовать напряжение, которое успело разгореться у меня в паху, обвиваешь руками шею и тянешься к губам, собираясь сделать то, после чего ни тебя, ни меня никому не спасти.Разлом, ещё один, ещё... Треск и вой. Мир взрывается, с бьющим по нервам и барабанным перепонкам скрежетом разваливается на фрагменты, чтобы потом долго тлеть в агонии саморазрушения. Маска безупречного спокойствия, так долго тщательно поддерживаемая мной, трещит по швам, бесформенно крошится, кривыми глиняными черепками оседая под ноги. Кажется, что ещё немного, и из широко распахнутых глаз посыпятся искры, ослепляя. Монстр с громким лающим смехом торжествует победу, выжидает удобный момент, чтобы вырваться и накинуться на желанную добычу, облизывается, предвкушая долгожданный пир.
Да только кто сказал, что ему удастся?.. Скорей я умру.В этом эмоциональном аду нет места расчёту и осторожности, поэтому просто приказываю рукам лечь на твои плечи и как можно дальше оттолкнуть, пока я ещё могу что-то предпринять для твоей защиты. Воздух вокруг нас словно покрывается рябью, концентрируется, гудит, оглушает. Отстраняю тебя в сторону, но в панике не соизмеряю силу своего удара с необходимой, и ты, вскрикнув, падаешь как подкошенный, зацепившись за край высокого стула и обрушив его на себя.- Что я... О-ох... Боже. Это случайность, прости! Слышишь, прости, малыш... Саске!..Сколько раз злому року нужно столкнуть меня лицом к лицу с неизбежным, чтобы, наконец, заставить понять: бойся своих желаний, Итачи? Не я ли несколько минут назад мечтал оказаться на коленях перед любимым братом? Что же, хотел - получи. Судьба предоставила мне такой шанс, правда, не преминула прежде предельно извратить это желание по своему усмотрению.- ... Саске, ты цел? Не молчи, ответь, тебе больно? Где болит, покажи!..Выхожу из оцепенения, бросаюсь к тебе. Опускаюсь рядом, не позабыв яростно отшвырнуть злополучный стул, будто это он виноват в помутнении моего разума и во всех бедах, и тот с противным скрипом скользит, царапая поверхность напольной плитки, и замирает, врезавшись в корпус холодильника. Суетливо приподнимаю кажущееся таким лёгким тело, перетаскиваю к себе на колени, внимательно осматриваю, одновременно ожидая и боясь найти серьёзные повреждения, полученные при падении, но, кажется, ты не пострадал, всё в порядке.
Конечно, в порядке в той степени, в какой это вообще возможно, когда твой старший брат - повёрнутый на любви и самоконтроле сумасшедший, выходящий из себя по любому поводу.Вздох облегчения, готовый сорваться с моих губ, застывает на них мёрзлым инеем, когда ты вздрагиваешь в кольце моих рук, медленно поднимаешь голову, и я ловлю твой взгляд: такой невыносимо серьёзный, доверху наполненный горечью обиды и болью, обвиняющий.
- Почему?.. - шепчешь так тихо, что мне, держа тебя в объятиях, приходится приблизиться вплотную, чтобы расслышать вопрос. В следующую секунду понимаю, что лучше бы оставил всё как есть и притворился глухим от рождения, потому что тихие всхлипы, мокрые дорожки, расчерчивающие щёки, и мелко вздрагивающие плечи довершают картину моего полного и безоговорочного краха и как брата, и как личности.
- Почему, Итачи? Почему я не могу оставаться рядом с тобой дольше минуты? Почему не могу касаться тебя? - робко тянешься, чтобы дотронуться до моего предплечья, но останавливаешься на полпути, так и не прикоснувшись. Сжимаешься, низко склонив лицо, закрываешься сплетёнными руками и глухо продолжаешь: - Я знаю, ты и раньше ненавидел меня из-за того случая, а теперь, после того, что они... со мной... Они раздевали меня, хватали везде, трогали стыдно и гадко, и ты брезгуешь мной, потому что я грязный. Я противен нии-сану. Настолько противен, что ты не можешь говорить со мной, даже не смотришь на меня - так тебе неприятно. Я с этим смирился. Но почему мне нельзя побыть с тобой хоть немного? Боишься, что запачкаю? Хочешь, я попрошу родителей расселить нас по разным комнатам? Я уже взрослый, темноты не боюсь, буду спать один. Больше не скажу при тебе ни словечка, буду молчать, не помешаю. Ты меня и не заметишь. Но остальное время могу я проводить с тобой? Совсем немного, нии-сан?Перехватываю твои запястья, осторожно отвожу в сторону, чтобы двумя пальцами приподнять лицо за подбородок, заставляю посмотреть в глаза. Наши тела тесно прижаты, твоё хриплое от слёз и переживаний дыхание ласкает губы, и стоит мне придвинуться ещё на несколько сантиметров... Словно опомнившись, стыдливо отводишь глаза, румянец смущения, цветущий на бледных щеках, полыхает всё жарче.
Только что ты сумел облечь в слова свой самый главный страх, доверился, признался, а я ничего не могу поделать с тем, что щемящая нежность, печаль, обожание и ещё много всего, сотни тысяч оттенков чувств сливаются в единый порыв, разрывают сердце, лишая дара речи и возможности связно мыслить. Твой беззащитный, уязвимый вид напрочь отбивает желание что-то говорить, разубеждать, доказывать сейчас. У союза любви и страданий множество обличий, и вся их палитра сосредоточилась для меня в тебе. Не знаю, как сдержаться, не выразить на языке прикосновений очень простой факт: без тебя, такого красивого, бестолкового, родного, я - делённое на ноль ничто, и это я, именно я тот, кто заслуживает только ненависти, презрения и брезгливости.
Наверное, поэтому, от собственного бессилия показать, как много ты значишь в моей жизни, что ты - сама жизнь, едва заглянув в заплаканные, несчастные глаза, понимаю, что бой с самим собой проигран. Времени на то, чтобы опровергнуть весь этот бред, что ты напридумывал о себе по моей вине, убедить, как ты ошибаешься, совсем не остаётся. Если ты снова закроешься, замкнёшься в себе... Нельзя этого допустить. Потом, всё потом.- Нет, маленький, это не так, нии-сан так не думает...Устраиваю поудобней на своих коленях, с трепетом обнимаю, осторожно поглаживая оголившуюся во время нашей возни поясницу, начинаю покрывать быстрыми поцелуями лоб, мокрые веки, ресницы, скулы, подрагивающий подбородок, уголок искусанных губ, местечко под ухом, где бешено бьётся жилка, вжимаюсь лицом в пахнущие дождём и ветром волосы у виска, вдыхая твой запах и выдыхая в перерывах слова утешения, какие-то неуклюжие нежности.
- Братик?..Отодвигаюсь, ловлю прояснившийся взгляд бархатно-чёрных глаз и, решившись и отпустив себя ненадолго, наклоняюсь, чтобы впиться в губы, которыми бредил долгие годы. Разомкнуть их, ворваться в горячую глубину, как тогда, четыре года назад, вылизать, прикусить выступивший навстречу язычок, завладеть им, втянуть в себя, ласкать, ласкать, ласкать...- Что здесь происходит?Пойманные врасплох, мы едва успеваем разорвать объятие и отстраниться друг от друга, и почти сразу у порога кухни раздаются торопливые шаги. Над нашими головами вспыхивает слепяще-яркий верхний свет.