Пауза (2/2)
Но, глядя сейчас на Хуа Би, он видит то, чего, возможно, теперь не замечает Чэн. Сожаление и вину. Но вместе с ними – твердость и сталь. Может, он жалеет о сказанном, может, он так не считает на самом деле, но слов своих не заберет.
Потому что есть вещи, которые людям иногда нужно услышать.
– Тянь все, что у меня осталось, – стальная жердь немного кренится, кажется, впервые на его памяти.
Чего он ждал от Чэна в ответ, Тянь не уверен, но то, что он получает, разламывает его под корень.
И, кажется, не его одного.
– Больше ничего нет? – хрипло спрашивает-выдыхает Хуа Би, и линия плеч Чэна становится острее-острее-острее. – И никого?
Они замолкают на секунду, на вторую, на третью. Тянь отворачивается, не желая видеть того, что ему не предназначено, а потом голос Чэна разламывает тишину.
И это опять – холод и властность.
Приказ, не подлежащий обсуждению. Не терпящий неподчинения.
– Думаю, тебе лучше уйти.
Какую-то долю секунды Тянь почти уверен, что Хуа Би сейчас пошлет Чэна нахуй. Но секунда проходит. Взгляд Хуа Би опять закрывается. Спина выпрямляется. Перед Тянем – две стальные жерди, параллельные прямые, которые не пересекаются.
– Не смею больше беспокоить вас, господин Хэ, – с коротким, отрывистым поклоном Хуа Би твердым чеканным шагом выходит из кабинета, глядя четко перед собой, когда проносится мимо Тяня.
Какое-то время продолжая все той же недвижной сталью стоять на месте, Чэн наконец делает шаг, еще один. Дойдя до стола, он замирает, а потом все же сдается, его спина сгибается, пальцы цепляются за столешницу, и он, наверняка неосознанно, почти полностью повторяет недавнюю позу Хуа Би.
И в этом больше эмоций и надлома, чем Тянь за всю свою жизнь видел в исполнении Чэна.
Когда он возвращается в свой кабинет, так и не поговорив с братом, то думает о том, что это, кажется, у них семейное – пускать по пизде все с теми, кто нужен до подреберного воя.
***
– И какого хуя, по-твоему, ты сейчас делаешь?
– Мог бы спросить тебя о том же, – Цзянь дергает уголками губ в попытке изобразить наигранное веселье, потом плюет на это, ломано передергивается весь и простреливает Тяня хмурым, злым взглядом. – Впустишь наконец, или мне еще немного поразбивать кулаки о стены и поорать?
С раздраженным вздохом Тянь отходит в сторону, давая пройти.
Прошло еще несколько дней, все таких же серых и безликих, и он бы круглые сутки проводил в офисе, но иногда приходится возвращаться в стены своей квартиры. Переодеться, принять душ, провалиться в черную пропасть сна-без-снов на час-другой.
Смотреть на брата стало как-то больнее. Тянь предпочитает об этом не думать, как он не думает и обо всем остальном.
Например, о том, как Цзянь вообще узнал, что он сейчас здесь.
Вообще-то, он и открывать не планировал, но с Цзянем такой простой вариант никогда не срабатывает. Тот минут пять колотил в дверь, выкрикивая различные вариации фразы ?выходи, мудак, я знаю, что ты дома?, и да, Тянь, конечно, мог бы продолжить это игнорировать – рано или поздно Цзянь выдохся бы.
А еще мог бы скрутить его и спустить по лестнице.
Мог бы одним взглядом пришибить так, что даже Цзяню не хватило бы духу перечить.
Только одному человеку хватило бы. О нем Тянь старательно не думает.
Не думает.
Не думает, мать вашу.
И все же Тянь поступает именно так – открывает дверь, впускает. Он мог бы сделать вид, что выбора у него не было, но на самом деле это и есть его выбор.
На самом деле, он, может, не так уж и взбешен появлением Цзяня.
Может, он надеется услышать от него хоть что-то о том, о ком, конечно же, ни капли, ни одной сраной секунды не-ду-ма-ет.
Кому в его голове места – ноль.
Кому в его голове места – в каждой мысли.На каждой полке.Каждую сраную секунду жизни.Кого не выбить оттуда работой 24/7 и перманентной заебанностью.Ничем не выбить, на самом-то деле.Его личное проклятие.Его личное благословение.
А Цзянь тем временем протискивается в квартиру, стаскивает куртку и цепляет ее на вешалку – промазывает. Куртка падает с тихим шелестом, но Цзянь только скользит по ней равнодушным взглядом и проходит в гостиную.
Его руки дрожат и костяшки заметно покраснели, а сорванный голос неестественно, слабо хрипит, когда он говорит – следствие короткой истерики, случившейся там, за дверью.
У Тяня талант – он планомерно подводит к нервному срыву всех, кому хоть немного на него не насрать.
Откуда вообще такие берутся – та еще гребаная загадка гребаной вселенной.
Дойдя до середины гостиной, Цзянь вдруг замирает – на расстоянии считанных футах от него Тянь приваливается плечом к стене, складывает руки на груди и чуть склоняет голову на бок, наблюдая. Еще несколько секунд Цзянь продолжает стоять, его руки зарываются в светлые волосы, плечи заметно поднимаются и опадают, и весь он вибрирует, как натянутая струна, вот-вот готовая лопнуть.
Под ребрами начинает тяжело и весомо ворочаться беспокойство. Оно нарастает комом, пачкает внутренности болезненной горечью и липким, выкручивающим жилы страхом – Тянь отстранился на эти дни, изолировал себя от мира за пределами работы и ни черта не знает.
Не звонил, не писал, не пытался узнать никак иначе; в грудной клетке почему-то поселилась острая и больная, слепая уверенность – нихуя-не-в-порядке все будет теперь только у него. А там, в пределах стерильно-белых стен и рыжих слепящих солнц – все хорошо проставлено по умолчанию.
Это так глупо. Эгоцентрично. Мудачески.
Вполне в духе Тяня, в общем-то.
На благополучие Хао Ши ему все еще плевать – зато не плевать на того, кому не плевать на нее. Охрененная, сука, комбинация.
И что-то могло случиться.
Что-то могло случиться.
что-томоглослучиться
И Тянь уже почти готов признать себя побежденным, почти готов сдаться и заговорить первым, чтобы спросить, узнать, убедиться… но Цзянь уже резко оборачивается, ввинчивается взглядом и выплевывает слова остро:
– Так какого хуя ты творишь?
– Не понимаю, о чем ты, – машинально выдает ответ Тянь, удивляясь тому, как спокойно и ровно звучит собственный голос.
Спустя еще мгновение до него доходит, что он почти цитирует Чэна – и это даже смешно. Смех уже пузырится в груди, вскипает под кожей, но до глотки добраться не успевает – детонирует где-то на полпути так, что ударная волна заставляет пошатнуться. И все-таки ему удается выдохнуть.
вы-дох-нуть
Потому что, если бы что-то случилось – Цзянь говорил бы иначе и о другом. А ломало бы его сейчас совсем по-другому. Обсуждение же мудачества Тяня – тема избитая, тривиальная, ее поднимают время от времени, но решить все равно никто не может.
Это хроническое.
Это не лечится.
Но даже если и лечится – свое единственное лекарство Тянь проебал.
А злость во взгляде Цзяня вдруг оплывает до очертаний разочарования; что-то из разряда – я ожидал, что услышу это, но все-таки надеялся, ты не настолько уебан.
Но да, Тянь именно настолько.
и еще на полтонны больше
– Он переживает за тебя, – совсем тихо, почти шепотом произносит Цзянь, и Тяня въебывает лицом в его слова, как в бетонную стену.
Потому что – нет. Он не хочет этого слышать.
Он не хочет этого знать.
Всего слишком. Всего недостаточно.
Он захлебывается и задыхается, проваливается под пол, в нужду и потребность, потому что знает – Цзянь говорит правду. Но это ни черта не меняет. И надежда эта гребаная, настойчиво возвращающаяся, пока он пытается втоптать ее в грязь – она иллюзорная, эфемерная, она рассыплется пеплом от одного прикосновения, стоит попытаться к ней потянуться.
Это – решающее. Это все определяет и не определяет нихрена.
Потому что даже такая надежда лучше, чем ничего. Потому что ее Тянь отчаянно, мудацкими методами пытался отвоевать себе со дня в картинной галерее. Пытался с ее помощью научиться дышать.
Пытался исцелить себя – а попутно ломал того, чье исцеление единственно важно.
И только это имеет значение.
И поэтому надежде в нем места не должно найтись.
– Что, так и сказал? – с грубой насмешкой спрашивает Тянь, игнорируя то, как каждым словом раздирает горло в кровь и мясо.
– Нет, конечно, – невесело хмыкает Цзянь. – Вы же два упрямых придурка, он бы никогда не сказал этого вслух. Но я-то не слепой.
Какого хуя?Какого гребаного хуя, Цзянь И?
– Это все звучит так, будто ты уговариваешь меня вернуться, – ехидно скалится Тянь, ожидая реакции на это бессмысленное дерьмо.
И получая ее сполна.
– Это все звучит так, будто я не хочу, чтобы ты сломал его во второй раз, – зло выплевывает Цзянь в ответ, все его хрупкая выдержка, державшаяся на тонких паутинных нитях, ухает вниз, и он срывается.
И это локальный взрыв.
И это личный удар.
Тянь непроизвольно дергается назад, чувствует, как фантомная боль пульсирует в солнышке, уже готовится огрызнуться и ощетиниться, потому что он ушел, чтобы не ломать – так какого хуя?
Какого.
Хуя?
Ты ушел, потому что понял, что тебе там нет места. И испугался.Себе хотя бы не ври.
– Зачем ты опять делаешь это с ним? – продолжает тем временем Цзянь, все раскаляясь и раскаляясь, ярость начинает заполнять его до краев, еще немного – хлынет через край. – Врываешься в его жизнь, переворачиваешь все с ног на голову, преследуешь его, а потом что? Кидаешь его в тот момент, когда ему хреновее всего? Опять оставляешь его разбираться со всемодного?
Удар.
Удар.
Удар.
Тяню приходится опять опереться на стену, чтобы не упасть. Цзянь знает его болевые. Знает, куда нужно бить – хотя вряд ли делает это осознанно.
– Я не нужен ему там… – он рассчитывал сказать это уверенно и твердо – получилось почти шепотом и надрывно.
Блядь.
Гребаное дерьмо.
Он бежал от этого сутками – но оно все равно догнало его в лице Цзяня, прошибло пулевыми навылет.
– Это ему решать, нужен ты ему там или нет! – уже орет на него Цзянь, и его сорванный голос сбивается на сиплое шипение. – Он прогонял тебя из больницы, Тянь?
Тишина.
– Прогонял или нет?!
Тишина.
Тишина.
Тишина.
– Вот тебе и ответ.
И это действительно ответ; Тянь прекрасно знает, о чем этот ответ ему вопит.
– Ты говорил, есть то, что я должен увидеть сам, – все равно из упрямства противится он, не желая сдаваться, не желая осознавать, хотя уже понимает, что проиграл. Проиграл. Господи, о чем он вообще? Он проиграл годы назад самому себе, когда струсил – сейчас тоже проигрывает только себе. – И я увидел. Увидел его с Хао Ши. Увидел его в больнице.
Это правда. Он видел – и он знает, что ему там нет места. Он пробыл там до тех пор, пока не убедился, а потом…
Потом – сбежал.
Во взгляде Цзяня обреченность мешается с все нарастающим разочарованием, и отвечает он уже куда тише, спокойнее.
Надтреснуто и прохладно своим севшим голосом:
– Но так ни черта и не понял, да?
– Что здесь понимать? Она будет в порядке – значит, он тоже будет.
Каждый раз, когда мысли сбивались с намеченного для них курса, когда установившаяся рутина на секунду слетала с рельсов, и Тянь чувствовал, как слетает вслед за ней – он говорил себе это. Говорил-говорил-говорил – и верил.
Сейчас верит тоже.
Проблема не в этом. Проблема в том, что он опять решил за двоих. Опять утонул в жалости к себе – и сбежал, трусливо, глупо. Боясь, что если промедлит – дождется, пока прогонят.
Первому уходить всегда проще.
А должен был остаться, пока нужен, пока мог хоть чем-то помочь. И не Тяню было решать, до каких пор это нужен продлится.
– Ты прав, он будет, – голос Цзяня становится все холоднее и холоднее, слова выходят рублеными, колкими, ржавыми копьями вбиваются во внутренности Тяня. – Но в очередной раз вопреки тебе, а не благодаря.
Шумный выдох хрипом вырывается из горла.
Привалившись спиной к стене, Тянь закрывает глаза и сглатывает. Его гнилое сердце вышагивает под ребрами оглушительное
это же правдаправда правда правда
Последние слова Цзяня – концентрат всей херни, которую Тянь творил.
А потом что-то меняется, что-то в атмосфере, в том, как ощущается тишина. Едва слышные, осторожные шаги. Едва уловимое дуновение воздуха. Цзянь, который замирает в двух-трех футах перед ним – не нужно открывать глаза, чтобы знать это.
– Я боюсь не только того, что ты делаешь с ним, – на этот раз в голосе Цзяня появляется несвойственная ему стерильная мягкость, такая, с какой он мог бы обращаться к буйствующему, неконтролируемому ребенку. Или к психу, направившему пистолет на другого человека; а может, вжавшему дуло в собственный висок. Один только тон должен выбесить, слова должны болезненно надломить, но у Тяня не остается на эмоции больше никаких сил. – Но и что ты делаешь с собой.
– Я в порядке, – ровно и спокойно врет он в ответ.
– О, действительно? Когда ты в последний раз спал? А когда занимался чем-то, кроме работы?
– Это не твое дело, – все так же ровно и спокойно.
Секундная пауза. Слух улавливает усталый вздох, опять звук шагов – Цзянь отступает назад.
– Ладно. Отлично, – в Цзяне больше не слышно ни злости, ни мягкости. Ничего, кроме черно-белого монохрома, которым разлетается мир Тяня.
Он почти выдыхается облегченно – насколько вообще может испытывать облегчение, – когда слышит скрип двери и понимает, что Цзянь собирается уходить. Даже открывает глаза, чтобы бросить на него взгляд.
Но тот вдруг замирает. Не оборачиваясь на Тяня и глядя ровно перед собой, произносит монотонно:
– Хао Ши пришла в себя. Она хочет с тобой поговорить, – и тут же выходит в коридор.
Когда спустя десяток секунд входная дверь захлопывается, Тянь сползает по стене на пол, прикрывает лицо ладонью и наконец дает смеху вырываться из него истеричными хрипами.