Глава VII (1/1)

In every dream home a heartacheAnd every step I takeTakes me further from heavenIs there a heaven?Смотреть на неё невыносимо. Отчаяние, которое Саша умело скрывала за пуленепробиваемым стеклом все пять лет его заключения, теперь становится очевидным. Вряд ли на зоне зрение Чарли проебалось настолько, чтобы он не смог разглядеть эмоций человека, с которым живёт под одной крышей. Хотя, конечно, про недальновидность Баркина легенды ходят уже не только в черте Чарлиз Плэйс, но и по всему Орлеану. Однако Саша всё равно предпринимает хиленькие попытки не бередить кровоточащие раны мужа лишний раз. Будто бы это вообще возможно, когда вы видите друг друга двадцать четыре часа в сутки.— Перестань переводить тоналку, — Чарли застывает в дверях ванной, внимательно следя за измученным отражением Саши в зеркале над раковиной. — Я всё прекрасно вижу.Она не отвечает, кривя бледные губы, и продолжает водить спонжиком по лицу. Чарли фыркает, возвращаясь в холл. Она гордая — всегда была такой, — не хочет, чтобы кто-то прознал о её слабостях: замазывает их, маскирует, остаётся с ними один на один — даже перед мужем держится молодцом. Он знает её почти десять лет, и за это время выучил всю палитру сашиных состояний. Постродовая депрессия, смерть родителей, три месяца химиотерапии — всё это не сломило её стержень, не вытянуло из неё жизнь. Образ кокетливой певички с огромными блестящими глазками — мишура, помогающая зарабатывать, не более, и Чарли прознал это практически сразу, как увидел её. Почувствовал, что игра стоит свеч. Обещал любить до беспамятства, боготворить и уберечь от всех бед.И до какого-то момента неплохо справлялся.— Чарли, — шепчет в ночи, гладит по голове. — Знаю, это сложно, но тебе не стоит винить себя за всё то, что происходит.Баркин не видит её глаз, но знает, что они мокрые; она не спит вторые сутки, хоть и снова пытается это скрыть — удивляет то, что всё-таки беспокоится о нём. Невероятная женщина.Дворовый пёс её не достоин.— Милая, тебе надо поспать, — ласково отвечает Чарли и всё-таки заставляет Сашу выпить таблетку валиума.От Каррузерса ноль вестей — как это на него похоже, типично для бури, перед которой на море устаканивается штиль. Правда, спокойным ожидание следующего хода противника не назовёшь: Чарли потихоньку изводит себя, пытаясь придумать план — ведь теперь, когда туше Карфэйса сбило с него спесь, думать стало тяжелее. Определённо точно ясно лишь одно: Дэвида нужно вернуть как можно скорее — каждая минута промедления может стоить очень дорого. Удивляет то, что не поступает никаких требований. Удивляет и, конечно же, пугает до усрачки.Хотя, конечно, мозгов Карфэйсу хватит, чтобы оставить самый главный и важный козырь при себе. Он использовал его очень вовремя — будто бы знал заранее, — и как бы сильна ни была сейчас ненависть Чарли, он всё-таки признаёт поражение в этом раунде. Вряд ли Карфэйс станет убивать Дэвида (Господи, даже думать об этом страшно) сейчас, просто так, без какого-то смысла. Чарли слишком часто видел, как Каррузерс расправляется с неугодными и всегда восхищался этой ужасающе элегантной изощрённостью — не думал, правда, что окажется по ту сторону. Но даже несмотря на акулью жестокость и ненасытность по части чужих страданий, Каррузерс в каждое своё действие вкладывает тот или иной посыл. Он ничего не делает просто так, он словно живёт по написанному самим Дьяволом сценарию, который не приемлет импровизации. Он словно проникает под кожу, цепляется острыми крючками, вживляет нити, чтобы потом дёргать за них и управлять чужими жизнями, словно марионетками. Не успеешь моргнуть, как он заберётся в твою голову с ногами и начнёт там хозяйничать.Чарли знает, что это такое — много раз видел, как Карфэйс превращал действительно сильных и влиятельных людей в ссущихся от страха девчонок. Он найдёт управу на каждого, собственноручно расчертит личный круг ада — а то и не один. От него не спрячешься, заперев себя в четырёх стенах — ты будешь уязвим ровно до тех пор, пока тебе есть, что терять.У Чарли просто нет права на очередную ошибку.***— Что он сделал?.. — переспрашивает Аннабель, поддерживая трубку плечом, параллельно пытаясь закурить и не проебать нужный поворот; Энн-Мари пару мгновений наблюдает за попытками Уиппет угробить их обеих в страшном (и, определённо, крайне тупом) ДТП, а потом, коротко выдохнув, выхватывает зажигалку из её рук.— Твоя самодостаточность обескураживает, — шипит Энн, но Аннабель, с благодарностью затягивающаяся тонким вогом, не обращает внимания на её ценное замечание.С момента возвращения Чарли прошла неделя, но Энн видела его всего единожды — в тот раз, когда он заехал к ней вместе с Аннабель. Её будто бы отбросило на несколько лет назад: видеть названного отца в обычной среде, не через стекло или прутья решётки, чувствовать его грубый запах, слышать его голос не в телефонной трубке, оказалось просто невыносимо. Эмоции навалились скопом, и Энн ничего не оставалось, кроме как вывалить их на окружающих. Восприимчивая, искалеченная психика, помноженная на подростковую гормональную нестабильность, спровоцировала истерику, и только Аннабель — собственно, как и всегда — удалось её утихомирить. С тех пор, как Уиппет стала её нянькой, Энн-Мари почти перестала общаться с кем-то, кроме неё. Да и был ли у неё кто-то ещё? Их некогда счастливая ?семья? чуть не развалилась, когда Баркина посадили: Саше, оставшейся с маленьким Дэвидом на руках, было не до Энн; Итчи быстро пропал с радаров, перестав брать трубку, и только Аннабель оставалась рядом. Вот уж действительно: не просто так же её прозвали Ангелом.Курящий, ругающийся благим матом и танцующий в кабаке Ангел — под стать непутёвой и капризной Энн-Мари.— Только не говори мне, что искренне удивлена подобным раскладом, — низкий голос на том конце трубки Энн едва слышит, обладателя не узнаёт. Впрочем, её это мало волнует — куда интереснее эмоции, которые расцветают на лице Аннабель, когда трубка продолжает свой сбивчивый рассказ. Наблюдать за Уиппет всегда интересно. Про неё можно книги писать. Или картины. И почему никто до сих пор об этом не догадался?— Что-то случилось? — участливо спрашивает Энн, когда Уиппет, явно чем-то крайне встревоженная, заканчивает разговор и паркуется на заправке.— Ты поживёшь у меня недельку, — Аннабель отвечает после долгой паузы, слишком сильно хлопая дверью мустанга. — Пока всё не утрясётся. Вещи нужны?— Ну... нет, всё важное у меня с собой.Энн кивает на портфель, валяющийся на пассажирском, и приваливается к капоту, скрестив руки на груди. Внимательно разглядывает Аннабель. Движения нервные: вырывает пистолет из гнезда, словно он ей сильно задолжал, дёргает крышку бака. В общем, едва скрывает раздражение. Занятно.— Перестань, — бросает Ангел, серьёзно смотря на Энн; та стушёвывается и, кажется, даже краснеет — настолько неестественная для воинственной "дочери" Баркина эмоция, что Аннабель даже немеет на мгновение. — Дырку во мне прожжёшь.— Я боюсь спрашивать, — честно отвечает Энн, отталкиваясь от капота; больше взгляд не прячет. — Но ты же всё равно расскажешь. Рано или поздно.— Твой отец очень пытался исправить положение...— Но у него ни черта не вышло.— Бинго, — легко отвечает Аннабель, всеми возможными способами пытаясь унять завладевающую ею тревогу. Пусть Энн не спрашивает о подробностях, пусть ей всё уже настолько осточертело, что детское любопытство не пересилит усталость — пусть, пожалуйста, не придётся рассказывать ей, к чему привело отсутствие у Баркина а) стоп-крана б) мозгов.— Л-ладно, — Энн щурится, участливо открывая для Аннабель водительскую дверь. — Я вижу по твоей реакции, что там что-то стрёмное, но, боюсь, ты взорвёшься, если я скажу ещё хоть слово.— Умница. Садись скорее, бензином провоняешь, — с улыбкой отвечает Аннабель, вынимая из бардачка синий данхилл: после таких новостей пачке тоненького вога слишком быстро настанет конец.Лофт Аннабель в Французском квартале — заметное, а потому далеко не самое лучшее место для того, чтобы спрятать Энн. Однако, только здесь они обе будут чувствовать себя относительно комфортно. Не в безопасности: это чувство теперь для всех, кто может стать очередной болевой точкой Чарли Баркина — непозволительная роскошь. Хоть под землю прячься, не факт, что поможет: Аннабель не сомневается, что Карфэйс сможет достать нужного ему человека даже из самой преисподней.— Холодильник забит колой зеро, — резюмирует Энн, когда они оказываются в квартире, и, не спрашивая, выуживает одну дымящуюся ледяную бутылку с полки. — Ты же в курсе, что сахзамы рак вызывают?— Милая, это уже давным-давно опровергли, — Аннабель успевает поймать бутылку прежде, чем та разобьётся о стенку. Энн улыбается, но не слишком победоносно: будто бы хотела, чтобы на белоснежной стене расцвело коричневатое пятно. Маленькая стерва.— З-а-н-у-д-а, — выплёвывает буквы Энн, падая в мягкое бесформенное кресло напротив широченной плазмы — наверняка подарок одного из ангеловских папиков. Собственно, как и всё в этой шикарной хате. Собственно, как и сама хата. — Есть что покрепче?— Тебе пока рано, мелочь, — улыбается Аннабель, не замечая даже, как напряжение, ранее сковывашее внутренности, постепенно отпускает, рассасывается; помимо этой квартиры, она не ощущает напряжения лишь дома у Чарли — более нигде. — Пей колу и не гунди.— Мне уже семнадцать, ма-ам. Ну что тебе, жалко что ли? Для сиротинушки.Кола пенится, пока Аннабель разливает её по стаканам; конденсат в нагретой солнцем квартире образуется быстро, стекает по пальцам. Она вручает стакан Энн, нависая над ней, распластавшейся в кресле. Чарли убил её отчима спустя год своего заключения, и после этого Энн смогла подпустить к себе хоть кого-то. Первым человеком была Аннабель. Она была рядом на протяжении всего отсутствия Чарли, она забрала её к себе после того, как мачеха выставила Энн из дома. Аннабель помогала при реабилитации, возила в школу, на работу, в тюрьму на свидания с Чарли. Стала для Энн-Мари другом, поддержкой, заменила ей мать. После всего того, что они пережили вместе, Аннабель приятно смотреть на то, как затравленный, побитый щеночек, боявшийся людей и впадавший в истерику при виде лиц мужского пола (её пидорасило даже в обществе любимого Чарли), наконец-то восстанавливается после пережитого кошмара.И снова становится собой — истинной дочкой своего настоящего отца.— Я всегда хотела тебя спросить, — внезапно говорит Энн, выдёргивая Аннабель из размышлений. — Ты любила кого-нибудь? По-настоящему... Только, чёрт, не говори, что...— Чарли — это слишком даже для меня, — угадывает Ангел, аккуратно опускаясь в кресло рядом — так, чтобы не пролить плескающуюся колу. — Они с Сашей созданы друг для друга. Титаническое терпение Ля Флёр идеально компенсирует удивительное умение Чарли создавать проблемы на пустом месте.— За это мы его и любим.— Мы чуть не убили друг друга, когда были вместе. Я разбивала о его голову тарелки — ну, понимаешь, всё как в этих тупых дешёвых мелодрамах про токсичных придурков. Там это типа "любовь". Хуйня это, а не любовь. Вот у Баркина с Сашей — да, на нём метка. Кровавая.— Типа менструальная кровь и прочая гомеопатия? — Энн заговорщически подмигивает, давя смешок.— Ты отвратительная маленькая засранка, — смеётся Аннабель, отставляя стакан на стеклянный столик. — Я не знаю, что там за магия, но они для меня — пример двух идеально подходящих друг другу паззлов.Аннабель ловит взгляд Энн, вперившийся в неё, и замирает. Снова, как тогда, на заправке.— Ты ведь не для этого спросила?— Не все мои вопросы стремятся кого-то спровоцировать, — Энн отпивает колы, а затем ставит её обратно на пол. — А вот вопрос по существу: я не чувствую вкуса виски. Ты забыла или не налила его в колу намеренно?— Манипуляторша.У Аннабель от наглости Энн даже сводит челюсть, но она всё-таки встаёт, дабы расчехлить мини-бар; встроенный механизм открывает дверцы, презентуя богатый ассортимент алкоголя разной степени "звёздности". Беря бутылку блю лэйбла, Аннабель сомневается мгновение, оценивая, насколько сильно будет зол Чарли, если узнаёт об этой их маленькой шалости, но всё-таки сдабривает приторный напиток солодовой горечью. В свой стакан льёт чуть больше.Им обеим это нужно, нужно расслабиться, отпустить. Если страх заставит их неметь, прятаться и тихонько рыдать в подушку, он сломает их и победит.— Отцу не говори: он меня в асфальт закатает, — серьёзно произносит Аннабель, завинчивая крышку; пара капель остаётся на большом пальце, и она бездумно их слизывает.— Это не в моих интересах, — Энн проводит пальцами по губам, изображая застёгивание молнии, и, поднося стакан ко рту, принюхивается.— Блин, я даже не спросила, что тебе нравится, — Аннабель садится обратно; в бедро упираются костлявые коленки Энн.— Лучше на вопрос ответь. А то про Чарли начала и быстро с темы съехала. — Энн грозит пальцем. — Меня не проведёшь!— Ладно, я тебе расскажу, — улыбается Ангел, делая глоток; горечь виски едва чувствуется, но всё равно греет горло. — Только обещай не смеяться.Спустя минуты разговора бутылка пустеет — и напряжённая струна лопается, даруя, наконец, умиротворение. Беседа отвлекает, мысли о предстоящем апокалипсисе растворяются в алкоголе и пробивающемся сквозь панорамное окно кроваво-красном закате. У Энн-Мари холодные руки, и Аннабель берёт их в свои, чтобы согреть, увлечённо рассказывая о своей первой серьёзной влюблённости. Банальная и местами очень забавная история оборачивается довольно трагичной концовкой: первого парня Аннабель накормили свинцом на одной из бандитских разборок. Она так и не узнала, относился ли он к одной из тех банд или попал под расстрел случайно.— Зная твою тягу к опасным мудакам, второй вариант менее вероятен, — говорил Чарли, когда Аннабель рассказывала эту историю ему.Собственно, на богатых и перспективных мудаков она переключилась незадолго после окончания траура по своему бывшему. Это, кстати, не единственный её избранник, отправившийся на тот свет. Её не прозвали Чёрной Вдовой только потому, что, как правило, о связях с танцовщицами перспективные мудаки предпочитают не разглашать по причине наличия у них семей. А после кончины по тем или иным причинам — не всегда, правда, естественным, — её пассии забирали все тайны с собой в могилу. Конечно, слухи в Новом Орлеане распространяются с той же скоростью, что и ЗППП, однако прозвище ?Ангел? прицепилось к Аннабель слишком прочно. Ведь за его рождением наблюдала куда более обширная аудитория.— Твой дебют в ?Рае?, — задумчиво произносит Энн, уже чуть запинаясь языком. — Мы ходили туда с Чарли. Ты на тросах спускалась с балкона. За спиной было два огромных бутафорских крыла. Да, я помню. Падение было фееричным.— Я надеюсь, Чарли додумается не водить Дэвида по кабакам. — Аннабель прячет улыбку, поднося стакан к губам. — Хотя бы до совершеннолетия.— Если бы он не водил и меня, я бы не познакомилась с тобой, — удивительно серьёзно произносит Энн. — Ты ведь спасла меня... ты мой личный Ангел-хранитель.— Так, тебе уже хватит, малышка. — отвечает Аннабель, отодвигая от Энн её стакан. — Мне конечно очень приятно и всё такое, но...— Нет-нет-нет, не надо!Энн-Мари неловко взмахивает руками и, естественно, задевает стакан. Он опрокидывается прямо на Аннабель. На домашней белой майке быстро расцветает коричневое пятно.— Твою мать! — шипит Аннабель, вскакивая с места. — Чёрт возьми.— Прости, прости, прости меня! — Энн-Мари тоже встаёт, хватаясь за столик и едва не теряя равновесие: ноги ватные, взгляд фокусируется плохо — пока сидела, было не ясно, насколько сильно её разморило. — Я отстираю.— Это дерьмо не отстирывается, — всё ещё раздраженно бросает Аннабель, продолжая осматривать себя, словно не веря своим глазам, а затем разворачивается и топает в ванную.Энн семенит за ней, хватается липкими (её, между прочим, тоже задело) пальцами за плечо. Силёнок на то, чтобы остановить её, не хватает, но Аннабель всё равно разворачивается — резко, всё ещё злясь. Энн впечатывается в неё, отскакивая от крепкого тела, словно мячик от стенки.— Ну что мне сделать, чтобы ты не злилась? — спрашивает она, попутно оценивая масштабы трагедии.Мокрая ткань облепляет тело. Рельефный пресс выдаёт спортивную подготовку: для того, чтобы махать ногами и при этом ещё как-то держаться на шесте, нужна сила. Крепкие руки, мощные бёдра, упругая задница. И кое-что ещё. Судя по тому, как натягивается ткань на груди, она в этой тряпке мёрзнет. Энн честно пытается не смотреть.Не выходит.— Я ещё ни разу не видела тебя так близко, — выдыхает она, и щёки вмиг пунцовеют. Почему-то занервничав, Энн выдаёт первое, что приходит в голову. Хочется схватить это предложение за хвост и проглотить обратно, лишь бы не испытывать этого позора.Аннабель молчит — по части драматичных томительных взглядов, она, конечно, просто спец, — внимательно смотря на Энн. Будто бы ставит эксперимент: до какой интенсивности дойдёт краснота её щек. И, словно текущий цвет её совсем не устраивает, вносит катализатор. Резко снимает с себя майку.— Можешь наслаждаться, — запоздало отвечает Аннабель, резко разворачиваясь; судя по реакции Энн, застывшей, словно смоляной столб, та уже и забыла, о чём говорила секунду назад. Ещё немного — и она самовоспламенится прямо здесь.— А?— Тебе бы тоже не помешал душ. — Аннабель спокойна, словно удав: разморённое сознание Энн не смогло засечь момент, когда Уиппет успела сменить гнев на милость. Оно вообще плоховато понимает, что происходит. — Тебе все коленки залило.— Мне... Я...— Серьёзно, они же липкие. — уверяет Ангел, беря ладонь Энн в свою и тянет за собой в ванную. — Надо помыться.Энн-Мари хочет зажмуриться, чтобы проверить, не спит ли она, но взгляд отвести не в силах. Замирает и немеет больше не из-за страха — хотя и из-за него, конечно, тоже, — а из-за новых ощущений. Она лишь слегка вздрагивает, когда нежные женские пальцы сцепляются у неё на запястье. Руки Аннабель — антипод грубости, несмотря на силу, которая теплится в её мышцах. Энн точно, на все сто процентов уверена, что в этих руках ей нечего бояться. Она знает, что эти руки никогда не ударят, не свяжут, не сожмут с силой волосы, чтобы принуждать. Ей страшно, но лишь немного, самую малость — больше, конечно, тепло и даже жарковато. Ладонь, ведомая рукой Аннабель, ложится поверх её горячей кожи, и у Энн на мгновение спирает дыхание. Глаза поднять боится, смотрит на свою руку, замершую меж грудей Аннабель. Боится шевельнуться. Мало ли, вдруг это всё растворится, стоит ей дёрнуться.— Если ты не хочешь, то просто скажи, — голос у Аннабель, не знающей, как расценивать реакцию, дрожит; кажется, она волнуется не меньше, что немного успокаивает Энн. — Я не обижусь.— У меня не было... — Энн сглатывает вязкую слюну: во рту пустыня, и концентрированная примесь колы теперь кажется до ужаса приторной. — Ты понимаешь. Я боюсь.— Прости, я не хотела тебя вынужд...— Нет, Аннабель, я не к этому, — Энн выдавливает улыбку, заставляя себя поднять ладонь выше, чтобы погладить по шее. — Я очень хочу, но ничего не умею. Боюсь, что тебе не понравится.— Заткнись, — смеётся Аннабель, касаясь ладонями щёк Энн; ледяные пальцы обжигают пламенеющую кожу. — И просто поцелуй меня.Энн-Мари слушается и целует первой. Неумело, по-подростковому отчаянно, словно пытаясь съесть чужие губы. Бьётся зубами, останавливается и, кажется, винит себя во всех смертных грехах каждую секунду. Её первый настоящий поцелуй.Хмурится, словно думая, есть ли у неё шанс сбежать, но Аннабель не даёт ей сомневаться. Опирается разгорячённой спиной о ледяную кафельную стену, тянет Энн к себе, словно желая в неё врасти, обнимает за плечи. Энн ласкает её жадно, мнёт грудь, старается неимоверно — словно хочет показать, что на что-то годится. Какое умилительное трудолюбие. Аннабель прячет улыбку, утыкаясь в шею Энн.— Ждёшь, пока я тут спекусь? — охрипшая от возбуждения Энн-Мари отстраняется, задыхаясь, и ловко избавляется от водолазки. — Или только ты будешь голой?— Люблю стейки средней прожарки, — Аннабель, наклоняясь и помогая избавиться от юбки Энн, ненароком касается губами её живота.— Я не думала, что это произойдёт. — Энн задыхается, чувствуя прикосновение. — До сих пор не могу осознать.— Не надо думать, — Аннабель качает головой, проводя ладонью по волосам Энн. — Тебе хорошо сейчас? Это главное.Действуя уверенно, но осторожно, Аннабель даже забывает, что у неё самой подобного опыта тоже не было. С мужиками, кажется, всё было как-то попроще. Примитивнее. Ведь то, что она с лёгкостью удовлетворяет саму себя, ещё не значит, что она не потерпит фиаско с другой. Хотя, конечно, заднюю передачу включать поздновато — даром что она сама заварила эту кашу. И ладно бы это была обычная девушка, кто-то с работы или из бара. Секс с человеком, пережившим неоднократное насилие — настоящее минное поле. Аннабель, несмотря на среднюю степень опьянения, всё ещё об этом помнит. Она, конечно, женщина, но о простых правилах забывать не стоит: не хватать за волосы, не кусать, не стеснять движения — как бы сильно ни хотелось. Нужно действовать очень осторожно, чтобы не возбудить, помимо самой Энн, ещё и какие-нибудь грёбаные триггеры.Забыть бы ещё, кто приходится ей отцом. Но об этом Аннабель, пожалуй, поразмышляет на рассвете.